Дети никогда не слыхали, что все эти искалеченные непогодой растения были когда-то тропическими деревьями в лесу, росшем на этом самом месте; но они все-таки отлично знали это. Смакуя веточки вереска, они сразу узнавали, что он высокого происхождения, уроженец жарких мест, – такой он был горьковато-ароматный.
Они понимали, что и можжевельник знавал лучшие времена. И они любили в играх воображать осоку пальмой, вздымающей к небу свои блестящие угловатые плоды, величиной с целые хлебы.
Теплыми летними днями, когда задыхающееся стрекотанье кузнечиков слышалось в вереске повсюду и нигде, в раскаленном воздухе степи вдруг появлялись миражи – рощи и озера; дети ясно различали там исполинские деревья и находили этот большой воздушный лес вполне естественным.
А просыпаясь светлыми ночами, дети иногда вспоминали свои круглые камешки, которые лежали в степи, как телята в стойлах, и, верно, скучали в одиночестве.
Дети подымали головки и выглядывали в светлую мглу ночи; и в полусонной, но прозорливой душе легкой паутинкой проносились видения, отблеск исчезнувшего чуда прошлого, – на севере в эти светлые ночи как будто вырастал тропический лес.
Детство – вот потерянная земля.
На этом заканчивается миф о Дренге.
― НОРНЕ-ГЕСТ ―
ПРИХОД ГЕСТА В МИР
Он увидел свет на острове Зеландия. Первые воспоминания были связаны у него с рябиной, осыпанной ягодами; этот многообещающий пурпур уводил взгляд дальше, в мир зеленой прозрачной листвы и еще выше – прямо в синее небо, где в блаженной глубине двигались какие-то диковинные белые предметы. В этот день взор его впервые воспринял дневной свет.
Где-то там, высоко в лазури, сияло и грело что-то; он повернулся туда лицом и увидел яркое, мощное пламя, сыпавший искры раскаленный круг. Ослепленный, он зажмурился, но яркие, живые переливы света продолжали играть и в сумраке под сомкнутыми веками. Когда же он снова открыл глаза, перед ними заметались желтые круги – бледные призраки солнца, – и запрыгали по деревьям, по небу и по всему, на что он смотрел.
Мать положила его на спину под деревом на опушке леса и заметила, что малыш начал присматриваться к окружающему: нежное личико приняло сосредоточенное выражение, отражая чудеса мира. Вдруг он съежился и боязливо покосился на куст, откуда внезапно выпорхнула птица, с минуту потрепыхала в воздухе крылышками и снова юркнула в чащу. Не меньше взволновал его и маленький зеленый червячок, который, повиснув как раз над его головою на паутинке-невидимке, извивался под дуновением ветерка прямо над головой ребенка. Мать, глядя на свое дитя, улыбалась по-матерински радостно и грустно – как будто малыш попал в гости и никак не мог сообразить, где же это он!..
Потому его и прозвали Гестом[12]. Он ведь очутился в этом мире беспомощным, безмолвным, чужим – настоящий пришелец, странник на пути из одного неведомого мира в другой. Мать была без чувств, когда он родился, и женщины, находившиеся около нее, боялись, что она так и не очнется больше; но стоило ей словно сквозь сон услышать плач малютки, как она тотчас открыла глаза и, увидав, какой он нежный, хрупкий, знаком потребовала, чтобы младенца приложили к ее груди. Она как будто уже готовилась уйти в иной мир и не была похожа на человека, но едва новорожденный припал к ее груди, как жажда жизни в ней проснулась. Так оба они пришли каждый из своего неведомого мира и встретились в этой жизни. Маленький пришелец появился на земле, его назвали Гестом и радовались ему.
Сначала он не отличался от других детей. Очень скоро он научился пользоваться своими руками и хватать ими все, что попадалось на глаза; не раз случалось ему промахнуться, но если уж ему удавалось ухватить желаемое, что бы то ни было, то оно немедленно отправлялось, хоть и по кривой линии, прямо в рот, и, пока он не научился отличать съедобное от несъедобного, матери часто приходилось разжимать ему губы, чтобы пальцами прочистить маленький рот.