Она поежилась и умолкла. Фрэмтон вздохнул с облегчением, когда в комнату торопливо вошла тетушка, рассыпаясь в извинениях, что заставила ждать.
— Надеюсь, Вера вас тут хорошо занимала?
— Мне было очень интересно, — сказал Фрэмтон.
— Вы, надеюсь, не против, что дверь открыта, — бодро продолжала миссис Сэплтон. — Мой муж и братья сейчас должны вернуться с охоты, они всегда входят в дом с этой стороны. Сегодня они пошли на болото стрелять бекасов, так что бедным моим коврам достанется. Все вы, мужчины, такие грязнули.
Она оживленно болтала про охоту, и что дичи мало, не то что раньше, и как еще будет зимой с утками. Для Фрэмтона все это было полно неизъяснимого ужаса. Он сделал отчаянную, но не вполне удавшуюся попытку перевести разговор на не столь душераздирающую тему, но сознавал, что хозяйка дома уделяет ему лишь малую долю своего внимания и взгляд ее то и дело скользит мимо него, к открытой двери и лужайке за ней. Да, не повезло, надо же ему было явиться сюда с визитом как раз в эту трагическую годовщину.
Врачи все, как один, предписали мне полный отдых, отсутствие умственного напряжения и поменьше каких бы то ни было физических нагрузок, — изрек Фрэмтон, разделявший довольно-таки распространенное заблуждение, будто люди, вовсе вам не знакомые или встреченные случайно, с жадным интересом относятся к вашим болезням и недомоганиям, к их причинам и лечению. — В вопросе диеты они, впрочем, не столь единодушны, — продолжал он.
— В самом деле? — сказала миссис Сэплтон, и в голосе ее уже слышался в последний момент подавленный зевок. Но вдруг она словно ожила и вся обратилась в слух. Только это не имело никакого отношения к тому, что говорил Фрэмтон.
— Вот они наконец! — воскликнула она. — Чуть не опоздали к чаю и выпачкались, конечно, по самые брови!
Фрэмтон вздрогнул и обратил на племянницу взгляд, долженствовавший выразить сочувственное понимание. Девочка смотрела на открытую дверь, и в глазах ее застыл ужас. В безотчетном страхе Фрэмтон резко повернулся вместе со стулом и тоже посмотрел в ту сторону.
В сгущавшихся сумерках по лужайке двигались к дому три фигуры, под мышкой они несли ружья, у одного был накинут на плечи белый макинтош. По пятам за ними устало тащился рыжий спаниель. Они бесшумно подходили все ближе, и вдруг хриплый молодой голос пропел из полумрака: «Берти, Берти, что ты скачешь?»
Не помня себя, Фрэмтон схватил свою шляпу и трость. Парадная дверь — гравий подъездной аллеи — ворота парка — таковы были этапы его стремительного бегства. Проезжавший по шоссе велосипедист врезался в живую изгородь, чтобы избежать неминуемого столкновения.
— Вот и мы, дорогая, — сказал, входя в дверь, обладатель белого макинтоша. — Измызгались порядком, но уже подсохли. А кто это дал стрекача при нашем появлении?
— Очень странный человек, некий мистер Натл, — ответила миссис Сэплтон. — Без конца говорил о своих болезнях, а тут вскочил и убежал, не прощаясь, даже не извинился. Можно подумать, увидел привидение.
— Это он, вероятно, из-за спаниеля, — произнесла племянница спокойно. — Он мне рассказал, что безумно боится собак. Один раз где-то на берегах Ганга целая стая бродячих собак загнала его на кладбище, и он провел всю ночь в только что вырытой могиле, а они сверху рычали на него и скалили зубы, а с зубов капала пена. От такого у кого угодно может сделаться нервное расстройство.
Она была великая мастерица на романтические импровизации.
Гилберт Кит Честертон
(1874–1936)
НЕУЛОВИМЫЙ ПРИНЦ
Начало этой истории теряется среди множества других историй, сплетенных вокруг имени хотя и не древнего, но легендарного. Это имя — Майкл О’Нейл, которого в народе звали принцем Майклом отчасти потому, что он провозгласил себя потомком старинного рода принцев-фениев[49] отчасти потому, что он намеревался, как гласит молва, стать принцем-президентом Ирландии по примеру последнего Наполеона во Франции. Несомненно, он был джентльменом благородного происхождения и обладал многими совершенствами, из коих два были особенно примечательны. Ему было свойственно появляться, когда его не ждали, и исчезать, когда его поджидали, в особенности когда его поджидала полиция. Можно добавить, что его исчезновения были опаснее появлений. Во время последних он редко выходил из границ сенсационного — срывал правительственные воззвания, расклеивал мятежные воззвания, произносил пламенные речи, подымал запретные флаги. Но, исчезая, он нередко боролся за свою свободу с такой поразительной энергией, что счастлив был тот из его преследователей, кому удавалось отделаться проломленной головой и не сломать себе на этом шеи… Однако свои самые знаменитые и чудесные побеги он осуществил благодаря находчивости, но не насилию.
49