Но, хотя на интеллектуальном уровне я вижу проблему – систему кодов, в которой квир и злодейство оказываются тесно связаны, – я невольно влюбляюсь в вымышленных квир-злодеев. Я влюбляюсь в их избыточную эстетику и театральный блеск, в их аффектированность, их беспощадность и силу. Они всегда – самые интересные персонажи на экране. В конце концов, они ведь живут в мире, который их ненавидит. И они приспособились, научились скрывать свою тайну. Они выжили.
В фильме Алена Гироди «Незнакомец у озера» молодой протагонист, Франк, видит, как мужчина постарше, Мишель, топит своего дружка в озере, где местные любят кататься на яхтах. Вскоре у него начинается роман с Мишелем. Тело утопленника обнаружено, местная гей-община, обитающая на берегу озера, взбудоражена, однако продолжает жить как жила. Пронырливый инспектор ищет ответ. Франк лжет, покрывая возлюбленного и стараясь сблизиться с ним.
Решение Франка остаться вместе со своим дружком-убийцей лишь самую малость преувеличивает вполне знакомую проблему: невозможность найти рациональные опоры, когда тебя смывает волна похоти, любви, одиночества. Мишель не отличается избыточной аффектированностью большинства квир-злодеев, и потому он во многих отношениях гораздо опаснее. Ужасающий – харизматичный – лишенный морали. Мы понятия не имеем ни о его прошлом, ни о причинах, побудивших его убить: фильм не дает нам ни единой подсказки.
Возникает мучительный вопрос в связи с этими квир-злодеями, вопрос непропорциональной репрезентации: поскольку на экране появляется не так уж много геев, избыточное количество злодеев среди них не может не казаться подозрительным. Перефразируя Чимаманду Нгози Адичи[29]: рассказывается единственная история, и на реальную жизнь переносятся ассоциации между гендерной ориентацией и преступлением. Не то чтобы некорректно указывать художнику, что с его выбором героев и злодеев сопряжена определенная ответственность, но все же дело это непростое.
К тому же выясняется, что квир-злодеи выходят наиболее интересными, в отличие от прочих гей-персонажей, как внутри конкретного проекта, так и во Вселенной и духе времени в целом. Это крупнейшие звезды в созвездии: они задают контекст. И это волнует – более того, освобождает, поскольку, экстраполируя репрезентацию, мы позволяем квир-людям – и в вымысле, и в реальности – быть живыми. Они не обязаны служить метафорами испорченности и извращенности или иконами послушания и конформизма[30]. Они могут быть теми, кто они есть. Мы заслуживаем того, чтобы наши злодеяния были представлены столь же полно, сколь наши подвиги, ведь если мы отказываем группе людей в самой возможности злодейства, то мы отказываем им в человеческой природе. Иными словами, квир-люди – реальные – достойны репрезентации, защиты и полноты прав не потому, что они морально чисты[31]. Они достойны всего этого потому, что они люди, и этого довольно.
Под конец «Незнакомца у озера» инспектор, уезжая с берега, сталкивается с Франком. Франк буквально мечется в лучах фар, и по мере того как развивается разговор, развивается и метафора выведения правды на свет. «Не странно ли – мы только что выловили тело, а два дня спустя все вновь рассекают по озеру, будто ничего и не случилось?» – спрашивает инспектор.
Инспектор пробуждает во Франке сострадание к погибшему и заклинает его самого быть осторожнее – и Франк реагирует взрывом горя[32], но в то же время не утрачивает ясность зрения: «Жизнь не может остановиться», – говорит он.
Жизнь не может остановиться. То есть мы должны жить, а это, в свою очередь, значит, что мы живые, мы люди и обладаем человеческой природой; среди нас есть недобрые, и растерянные, и те, кто спит с тем, с кем не следовало бы, и кто-то из нас принимает неверные решения, а кто-то убивает. Мысль ужасная, но освобождающая: квир не значит хороший, чистый или всегда правый. Это просто состояние, которое, подвластное политическим и социальным силам, входит в более сложные нарративы и моральные проблемы любого рода. Так что подавайте нам и квир-злодеев, и квир-героев, квир-помощников и второстепенных персонажей, протагонистов и камео. Можно их набрать целую труппу. Дайте им свободу выбора – и вперед.
30
Клише, возникшее из необходимого зла: борьбы за права. Как и в случае с расой, и гендером, и физическим здоровьем, образ святого и самоотверженного меньшинства приходит на смену прежней беспримесной ненависти (и столь же опасен, хотя по другим причинам).
32
Другая, не столь значимая деталь этой сцены выбивает опору у меня из-под ног. Инспектор спрашивает Франка: «А вдруг здесь рыщет маньяк-гомофоб?» Инспектор не знает, что убийца и сам гей, но, поскольку жертва принадлежит к уязвимому меньшинству, он предполагает, что эта принадлежность и стала причиной ее гибели. Однако я задумалась: если убийца-гей убивает лишь геев, не значит ли это, что он и сам гомофоб? Немножко похоже на змею, кусающую себя за хвост, и я никак не могла отделаться от этой мысли.