Слыша все это, ты доходила до отчаяния, чувствовала себя запутавшейся и отверженной. Однажды на вечеринке подвыпившая женщина коснулась твоего локтя и прямо в ухо шепнула: «Я вам верю», и ты безудержно разрыдалась, пришлось уйти. Ты брела домой в темноте через пешеходный мост и увидела толстого енота, который вперевалку шагал по берегу реки.
Енот – оборотень, это всем известно. Он не поднял голову, не заговорил с тобой, просто шел. Но шел так, словно заговорил с тобой. Ты слышишь: он говорит, что эта борьба предстоит тебе до конца твоих дней.
Дом иллюзий как жажда смерти
Потом – когда она не оставляет попыток заговорить и не перестает посылать тебе по электронной почте в Йом Кипур цветочные открытки с извинениями и когда люди не верят тому, что ты рассказываешь о ней и о Доме иллюзий, ты уже жалеешь, что она тебя не избивала. Избивала до синяков, очевидно гротескно, так, чтобы ты могла запечатлеть побои на снимках, так сильно, чтобы ты могла обратиться к копам, так сильно, чтобы ты могла получить судебный ордер, как и мечтала. Достаточно сильно, чтобы вколотить в тебя здравый смысл, который покинул тебя на все время твоего пребывания в Доме иллюзий. Тебя преследует фантазия, идиотская фантазия: как ты вытаскиваешь смартфон и делаешь эти ужасные снимки, глаза слепые, остекленевшие, синяк, пульсируя, расползается на пол-лица. Идиотизм, говоришь ты себе: миллионы людей, кому прилетает в лицо кулак партнера, каждый день, а то и каждый час молят о том, чтобы этого с ними не происходило, и запускать во Вселенную твое желание – безумие или даже извращение.
И все-таки ты об этом думаешь. Ясность – тоже своего рода наркотик, а ты обходилась без нее почти два года, ты верила, что сходишь с ума, верила, что ты чудовище, и теперь ты жаждешь простоты, черного и белого – жаждешь так, как не жаждала ничего в жизни.
Дом иллюзий как доказательство
Так много клеток моего тела умерло и регенерировалось со времен Дома иллюзий. Кровь, вкусовые рецепторы и кожа давно уже воссозданы заново. Мой жир все еще помнит, но слабо – через несколько лет полностью сменится и он. И кости тоже.
Но нервная система помнит. Хрусталики моих глаз. Мозговая кора, отделы, отвечающие за память, сознание, язык. Они – вечны или по крайней мере живут так же долго, как я. Они все еще могут выступить свидетелями. Моя память может кое-что рассказать о том, как травма изменила ДНК моего тела – словно древний вирус.
Я много думаю о том, какие доказательства, если бы они были получены и сохранены, помогли бы мне доказать свою правоту. Не в государственном суде, поскольку многое, случившееся между нами, остается за пределами даже самой совершенной юридической системы. Но перед судом других людей, перед судом тела, перед судом квир-истории.
В книге «Круиз по утопии: "там" и "тогда" квир-фантазий о будущем» Хосе Эстебан Муньос пишет: «Ключ к поискам квир-свидетельств и их прочтению заключается в концепции эфемерности. Представьте себе эфемерные свидетельства – следы, остатки, немного уцелевшее, висящее в воздухе, как слух».
Эфемерное: на одной оси записанные звуковые волны ее голоса, на другой – точное измерение колебаний адреналина и кортизола в моем теле. Показания посторонних людей, с тревогой поглядывавших на нас в общественных местах. Фотография из Флориды, где она вцепилась в мою руку, точные замеры теней, указывающие, насколько глубоко впились пальцы, уравнение, вычисляющее давление на мою кожу. Спрятанная в волосы прослушка, улавливающая ее шипение. Пронзительная вонь гнева. Металлический привкус страха у меня во рту.
Ничего этого не существует. У вас нет ни малейшей причины верить мне.
«Эфемерные свидетельства редко бывают убедительными, – говорит Муньос, – потому что не выдерживают яркого света общепринятой очевидности и потенциальной тирании факта».
Какова ценность доказательства? Что делает то или иное событие подлинным? Если дерево падает в лесу, раздавив дрозда, и птица кричит и кричит, но никто ее не слышит – кричала ли она? Страдала ли? Кто ответит?
Дом иллюзий как пиар
И разве мужчины не терзали женщин, не избивали любовниц, не запугивали подружек, не убивали жен на всем протяжении человеческой истории? И разве эта жестокость не оставалась всего лишь примечанием под основным текстом, допустимым побочным эффектом? Дэвид Фостер Уоллес[109] швырнул в Мэри Карр журнальный столик и вытолкнул ее на ходу из машины, но об этом никто даже не заговорил. Карл Андре почти наверняка выбросил Ану Мендьету из окна квартиры на тридцать четвертом этаже в Гринич-Виллидж, и ему это сошло с рук[110]. В Мексике Уильям Берроуз выстрелил в голову Джоан Воллмер[111]; потом он говорил, что ее смерть сделала его писателем. Эти истории столь обычны, что уже не вызывают существенного шока – больше удивляешься, когда нет никаких свидетельств, что какой-то талантливый мужчина хоть кому-то причинил боль (признаться, в такое я не совсем верю, просто предполагаю, что эти мужчины лучше других заметают следы).
109
Дэвид Фостер Уоллес (1962–2008) – американский писатель, представитель «новой искренности». В 1990-е у него был роман с поэтессой Мэри Карр.