— Стало быть, уже пошли разговоры?
— А как же! Твоей персоной интересуется весь свет, особенно женский. Завидую тебе, братец! Сколько их нынче вздыхало по твоей милости! Впрочем, идут разговоры или нет, это — насколько я тебя знаю — не изменит твоего решения.
— Ни в малейшей степени.
Однако, вопреки этому заявлению, Нико облило жаром. Не приученный сносить сопротивление себе, он хотел бы сломить его, но где оно, это сопротивление? Везде и нигде…
— Спасибо, Зандоме! Ты хороший друг.
— Это тебе известно и без уверений. Я бы даже сейчас обещал быть твоим шафером — знаю, тебе трудно будет найти кого-нибудь на эту роль. Но не обещаю. Во-первых, потому, что до свадьбы еще целый год, а во-вторых, я не знаю, как-то примет это мое домашнее начальство. Так что пускай пока и этот вопрос повисит в воздухе…
Они расстались бо́льшими друзьями, чем были, и веселее, чем думали. Вернувшись в читальный зал, Нико теперь сразу подметил неискренность, и притворство, и злорадство. Зандоме открыл ему глаза.
«Значит, разговоры идут… Ну и пускай себе говорят, подлецы!» Но, несмотря на безразличие, которое он на себя напустил, все это так жжет его, что он не выдержал, ушел из Читаоницы. «Пускай говорят, а у меня свой путь, своя цель! То, чего пугается Зандоме Гулянович, отважится сделать Нико Дубчич. А то — где же моя смелость и мужество, а главное, вера в добро? Добро везде воздвигает свои алтари, и последняя хижина имеет на него такое же право, как и дворец. В мире нравственности, слава богу, нет места привилегиям!»
«Нет, я обязан тебя освободить! — думает тем временем Зандоме, покусывая свои рыжеватые усики. — Освобожу тебя и от чар этой прекрасной ведьмы… Но как? Как? Вот в чем загвоздка, Зандоме, и дьявольская загвоздка…» И бродит Зандоме повесив голову, а игроки все бухают кулаками по столу.
На дворе уже стемнело. Ничего не видит Нико, лишь неясные очертания белых домов. В висках его стучит разгоряченная кровь. Вечерняя прохлада приятна ему: остужает кровь, успокаивает бурю. Когда она совсем улеглась, первым чувством Нико было, что он уже теперь одинок, будто подвергнут остракизму. Пусто вокруг. Сын шьоры Анзули и капитана Луки оставлен всеми!
«Ну и что ж! Зато у меня есть Катица!»
И вот нет уже ни пустоты, ни одиночества — Нико гордо поднял голову, он презирает тех, кто от него отвернулся. Что ему до них? Он видит впереди мир, залитый волшебным светом, купающийся в упоительных благоуханиях… Так испугает ли его одиночество?
Сам не зная как, очутился он на окраине города. В том месте, откуда дорога ведет к Грабовику. Белый дом Претура на темном склоне горы, где дремлют падубы, так и притягивает его. Там живет его золото, его сокровище… Словно во сне, миновал Нико группку парней, рассевшихся на низенькой ограде под фонарем: сегодня, вероятно, по случаю безлунной ночи, фонарь не зажжен. При появлении молодого помещика в этом глухом переулке парни замолчали. Пригнулись, притаились, подталкивая друг друга локтями. Когда стройная фигура Нико скрылась за углом, перешепнулись:
— К Претурше пошел…
— Повезло ей! Шьорой станет, будет нас хлебом оделять… Только, известное дело, урежет вполовину!
— Нет хуже, когда голодный к кормушке продерется…
— Да замолчите вы! — прикрикнул на них кто-то, чей голос дрожал от возмущения и злобы. — Не то все вдребезги разобью!
Парни притихли. Поднялся Пашко, вызывающе вскинув голову.
— Пойдете со мной, ребята? Ведь всем нам позор! А мне терять нечего — пускай хоть в Каподистрию[44] сажают!
— Не дури, Пашко! Охота руки марать! Да и было б ради кого…
— Не бойтесь, вас не поймают. Других мы гоняли, чем этот лучше? Пускай запомнит!
Парней не надо было долго уговаривать — все вскочили на ноги.
Нико неторопливым шагом приближался к белому двору своей нареченной. Калитка уже заперта на щеколду — так, по старинному обычаю, делалось каждый вечер испокон веков. В доме и во дворе таинственная, даже торжественная тишина. Такая тишина может царить только над домом крестьянина, когда, на мягких крыльях, слетает к нему первый сон. Как нарушить священный покой? Нико почувствовал себя чуть ли не вором… Испугался, когда над головой его, со старого падуба, крикнул петух, этот верный страж, пропевший некогда и для святого Петра, когда тот отрекся от господа… Где-то в стороне петушиному крику ответил дикий рев осла. Священная тишина разбилась, и уже не так совестно Нико подергать щеколду. Предостерегающее «кукареку» не смолкает, закудахтали куры… В доме послышались приглушенные голоса, затем — легкие шаги. Щеколда упала, калитка со скрипом отворилась, и в ней показалась Катица, еще не успевшая раздеться на ночь.