Фортепьянная музыка Мастаева интересует даже меньше, чем способ приготовления борща. После магазина Ваха торопится домой, на ходу завтракает и, пока жильцы «Образцового дома» еще спят, спешит на работу, он рабочий-крановщик домостроительного комбината, где работа с раннего утра.
Он уже взобрался на свой высотный кран и начал работать, как поступила команда лично ему «майна».[22] Доселе важный секретарь партийной организации очень вежливо, обращаясь на «вы», приглашает в партком:
— Мастаев, — секретарь парткома даже навстречу пошел, — вам оказана огромная честь, — вы председатель избирательной комиссии.
— М-может, другого направите? — взмолился Мастаев. — Меня ведь заменить некому.
— Да вы что! — искренне удивлен секретарь. — Это и комбинату почет! Свободное волеизъявление граждан — главное завоевание социализма. А работа не волк, в лес не убежит. А вам, раз такое доверие партии, мы предоставляем двухнедельный отпуск с сохранением жалованья плюс премию. Путевку в санаторий. Что-нибудь из дефицита, например, норковую шапку или дубленку по госцене. В очередь на жилье. В общем, повезло тебе в жизни, парень!
Дома его встретила удивленная мать: она уже видела, что у каждого подъезда вывесили объявление «ваш председатель избирательной комиссии», на нем же фото Мастаева и домашний телефон, который тут же зазвонил, вызывают в Дом политпросвещения — политзанятия. Первым делом необходимо ознакомиться со списком всех жильцов «Образцового дома», обойти все квартиры и всем вручить приглашение на выборы, под расписку.
Как стучаться в каждую квартиру, как, заикаясь, объяснить, кто он такой. Однако все оказалось гораздо проще: во всех квартирах его уже знают, ждут, положенную процедуру производят, и никаких проблем, пока Мастаев не дошел до новоселов: Якубовы, словно к ним в склад пришли, ведут себя чванливо, а вот Дибировы дверь не открывают. Это и понятно: из квартиры доносится такая завораживающая дух мелодия, такая кипучая, неукротимая страсть, что ее и прерывать не хочется, но надо, надо сдать подписные листы в Дом политпросвещения. И Ваха звонит; словно ужас тишины и пустоты — музыка оборвалась, стук шагов, красивый девичий голос: «Кто там?» И пока Ваха пытался что-то вымолвить, дверь распахнулась, будто приглашая его в этот волшебный мир: она, возбужденная игрой и встревоженная звонком, юная, румяная, недовольная, строго смотрела на него. А Ваха, мало того, что сказать ничего не может — скулу свело, еще и взгляд потупил от смущения.
— Что вам нужно? — строго и нетерпеливо спросила она.
Мастаев протянул листок и ручку.
— Что за бестактность, я автографы на дому не раздаю, — дверь захлопнулась, а Мастаева охватило какое-то непонятное, доселе неведомое чувство. Будто по волшебству перед ним раскрылась дверь в чудесный, чарующий мир, где счастье, любовь, музыка и красота, и тут же этот мир исчез, словно навсегда. И ему стало так одиноко, пусто, что он буквально застыл у Дибировской двери. И неизвестно, сколько бы еще простоял, когда его здесь обнаружила возвращавшаяся домой мать Марии. Она сразу все поняла, расписалась за всех членов семьи и заверила, что все, как положено, проголосуют. И все. Не только дочь, но даже мать не узнала Ваху. Да и как узнать — столько лет прошло, тогда он был подростком. А ведь это та семья немца-дирижера Тамма из Алма-Аты. И это та девочка, которая играла на рояле, в которую Ваха с тех пор в своих фантастических грезах влюблен… И он даже не мечтал, а вдруг встретил ее… Стало и приятно, и страшно, и тревожно. Как легко было мечтать, а она, еще более влекущая, чарующая, — наяву. Что делать?
Остаток дня Мастаев провел в Доме политпросвещения.
— Молодец! — хвалил его Кныш. — Чувствуется рабочая хватка и смекалка, быстро справились с заданием. Теперь следующий, не менее ответственный этап. Мастаев, — он его легонько толкнул, — что с вами? Вы сегодня какой-то рассеянный. Так вот, теперь необходимо агитировать за нашего кандидата.
— А что за него агитировать? — всего один кандидат, одна всего партия, — очнулся Мастаев.
— Но-но-но! Вы что, Мастаев?! Никакой расхлябанности. Народу надо указать правильный путь, правильный выбор. Никакой самодеятельности, нельзя пускать дело государственной важности на самотек. Вам все понятно? Повторите!
— Никакого самотека, в кране должен быть напор.
22
Майна (команда при погрузке-разгрузке) — опускай, противоположное: вира — поднимай (от итальянского ammaina — убирай паруса).