— Ну вот, наконец-то ты ведешь себя надлежащим образом, — похвалила она дочь, — надеюсь, что ты и дальше такой останешься. Если бы ты продолжала сердить меня, как сегодня утром, а вдобавок зная, что нынче усерднее, чем когда-либо прежде, я пекусь о твоем счастье, — большой грех взяла бы ты на душу. Могла ли бы я с тою же самоотверженностью радеть о тебе? Сердце мое невольно бы от тебя отвращалось, и пришлось бы мне согласиться с теми, кто утверждает, что от единственного, вымоленного у бога дитяти не много радости дождешься. Сколько же я слез пролила, сколько натерпелась страху, денно и нощно моля бога, чтобы он все же не оставил тебя! Теперь настал час, когда ты можешь отблагодарить меня за все тревоги, за все слезы, платя мне за любовь мою благоразумием.
Стасичка ничего на это не ответила; кстати, коляска с шумом подкатила уже к Страговским воротам. Девушка лишь подняла глаза и посмотрела на мать тем же подозрительным, холодным, неприятным взглядом. Но на сей раз матушка не заметила его, радуясь, будто встрече со старинной приятельницей, виду милых знакомых окрестностей, где она уже не была целый год.
Здравствуйте, края мои зеленые, и ты, лиловый клевер! Раскинулись сады, будто леса густые; с каждой межи огромные букеты роз улыбаются синему небу… Ах, в полной мере заслужил нынешний июнь свое название[4], ибо в эту пору земля, усыпанная пунцовыми цветами, и на самом деле выглядит так, точно бы вся она обрызгана росой, просвеченной лучами утренней зари.
В заколосившейся уже пшенице слышалось щелканье перепелок; жаворонки перескакивали от борозды к борозде с задорно распушенными хохолками. Ах уж эти жаворонки! При виде жаворонков у Стасички вырывается вздох, а взор жадно и неотступно следует за ними. Те мысли, что одолевали ее начиная с пасхальных праздников и выливались в огорчавшие мать и духовника вопросы, сейчас снова пробудились с необычайной силой. Как радуются жизни эти крохотные певцы! Да, им есть чему радоваться: каждый по своей охоте выбрал себе пару, в то время как человек принужден жить, подчиняясь чужой воле, принужден соединиться с тем, кому его предназначат. А вздумаешь воспротивиться — закричат: грех! грех! Но что такое, собственно, грех? То, что не угодно богу. Полноте, не богу, — людям. В писании сказано, что бог — воплощенная любовь, что он призывает людей, настаивает даже, чтобы они возлюбили друг друга. Люди, однако, пренебрегают этой заповедью, не стремятся к блаженному слиянию сердец, — всяк жаждет лишь властвовать над себе подобным. Поглядите-ка на этих двух жаворонков, со звонкими трелями взмывших к небесам! Вот они уж стали невидимыми, растворились в золотом сиянии летнего дня, и на земле слышна только их ликующая песнь. Что им Конский рынок, «Барашек», богатство? С ними их свобода, песни, любовь… целый мир! Все прочее — сущие пустяки, ничего не значащие пустяки; дав им завладеть собою, человек перестает жить, он лишь влачит жалкое существование, подавленный сознанием собственной ничтожности. И вправду, жизнь жаворонков устроена умней и лучше, нежели человеческая жизнь…
Пока дочь предается этим размышлениям, мать между тем разглядывает яровые. Она довольна — хлеба хорошие, только бы не случилось напасти вроде града. Да вряд ли — с какой стати господу губить то, что им же взлелеяно? Но может статься, все же и погубит; слишком уж много расплодилось в людях злобы, тщеславия и легкомыслия. Как знать, не нашлет ли всевышний некое страшное бедствие, дабы они опомнились? Хотя при этом, конечно, и безвинные пострадают, но тут ничего не поделаешь. Надобно ведь ему когда-нибудь метлой погрозить, пусть не забывают, что он всемогущий владыка. Фрукты в этом году тоже уродились в изобилии; можно на масле сэкономить, раз у людей будет хорошая добавка к хлебу, да и детям зима не покажется столь долгой, когда имеется что погрызть.
Коляска приближается к деревне; там и сям завиднелись домики, перед каждым — развесистый куст бузины с похожими на белые блюдца большими цветами, которые покойный муж очень любил. При воспоминании о муже на глазах у матушки выступают слезы. Бедняга! Да будет ему земля пухом; славный, надежный был человек, разве что в хозяйственных делах не был смекалист и расторопен, зато не пил и не курил, как прочие. Мог ли он подумать в те времена, когда чистил с нею в палатке рыбу, что сама ювелирша проявит интерес к его дочери? Над некоторыми домиками склонились кроны больших ореховых деревьев, затеняющих крыши. И о чем только люди думают? Ведь с деревьев после дождя долго еще каплет, вода затекает под черепицу и дранку, из-за чего хозяевам приходится то и дело латать крышу!