— Это ты? — слабо, шепотом повторила Лена. — Зачем?.. Не надо.
Она вся сжалась, как от холода, но мысленно приказала себе: «Пусть, пусть… Ты ведь любишь его».
В ту же секунду Федерико ее отпустил. Он и сам не знал, что толкнуло его к ней; просто не подумал и обнял в темноте, как обнимал других, — он был уже недоволен собой.
— Есть у тебя свет, малышка? — спросил он.
«Ну конечно!.. Он считает меня ребенком», — упрекнула себя Лена.
Она долго не могла зажечь лампу, словно забыв, как это делается, и чуть не уронила абажур, когда надевала.
Федерико стащил с плеча свою винтовку — полуавтомат, прислонил к стене, сдвинул с живота на бок револьвер, засунутый за пояс, плюхнулся на диван и огляделся: в комнату Лены он попал впервые.
Это была довольно большая комната, вся в синеньких букетиках на обоях и в бесчисленных фотографиях, приколотых кнопками везде, где только можно: над диваном, над деревянной кроватью, по обе стороны настенного зеркала в ореховой раме, над стареньким секретером, заменявшим стол. Образы прекрасных женщин с деланно-приветливым выражением лиц и красавцев мужчин с демоническим или глубокомысленным выражением населяли во множестве комнату — то были знаменитые актеры и актрисы. И взирали они сегодня на страшный беспорядок, следы поспешных сборов: смятая постель была не покрыта, чулки свисали с подлокотника кресла, и у кровати на коврике валялась туфелька, похожая на опрокинутый кораблик.
— А это твои les jouets?[32] — спросил Федерико, показав кивком на вдвинутый в угол треугольный шкафик красного дерева с остекленными дверцами. — Твои куклы?
И он захохотал своим ужасным хохотом, напоминавшим сухой стариковский кашель.
В шкафчике действительно были Ленины куклы — все, подаренные ей, начиная с первой елки, а потом во все дни рождения. Они теснились на полочках — разряженные, в шелковых платьях, и самодельные, тряпичные, в ситцевых косыночках, — целое большое кукольное общество, со своими аристократками и плебейками, а наверху на шкафчике, растопырив толстенькие ручки, уставившись перед собой фарфоровыми глазками, сидела кукла-великанша, в голубом атласе и белокурых локонах.
— Ты еще в куклы… с куклами?! — Федерико хохотал, кашлял и никак не мог успокоиться.
Лена — она торопливо прибиралась, набросила на постель покрывало — попыталась было возразить:
— Теперь уже не играю. Ну что ты?..
Но он бурно веселился, раскачивался, хлопал себя по коленям, и Лена тоже стала смеяться.
— Ну да, да! — закричала она. — Ну и что? Ну, играла… Это был мой театр!
— Театр… — повторил Федерико — Это был твой театр…
Он вдруг разом умолк и посмотрел на нее долгим и, показалось ей, недобрым взглядом.
А ему пришло в голову одно воспоминание об Испании; иногда оно возвращалось к нему во сне… Кончился бой, его батальон выбил из деревеньки фалангистов, те бежали, и он приковылял в крайний домишко — пуля оцарапала ему колено, — чтобы обмыть ралу… Там он увидел на полу мертвую женщину: ее крестьянские руки с большими, загорелыми кистями были раскинуты, юбка задрана на живот, а низ живота и тощие белые ноги были измазаны кровью. В плетеной колыбели, подвешенной к потолочной балке, лежал голенький, как Христос в яслях, младенец — странный младенец… Федерико не сразу понял, что с ним такое: вместо головы у него было нечто, похожее на раздавленный круглый плод граната — ему прикладом размозжили череп. И тоже какие-то игрушки: трещотка из высушенной тыквы, деревяшка, обернутая тряпочкой, валялись на каменном полу, среди окурков.
…Лена повернулась на одной ножке, поглядела вокруг и махнула рукой:
— Я приберу все, когда вернусь когда-нибудь, — сказала она.
— Сядь, — коротко скомандовал он.
И когда она села, он вытащил из-за пояса наган и протянул ей, рукояткой вперед.
— Тяжеловатый, тебе бы что-нибудь поменьше калибром, — сказал он. — Но другого нет.
В первый момент Лена не поверила:
— Это ты мне?!
Федерико все так же нехорошо смотрел на нее… Он был необычно для себя бледен — смуглая кожа на его лице, посветлев, приобрела оливковый оттенок, глаза сузились, сделались из синих черными. И Лена только сейчас подумала, что он, пожалуй, пьян — опьянел за ужином от нескольких рюмок коньяка, которым угощал Веретенников.
— Хорошая штучка, — сказал он, — никогда не отказывает. Ты должна всегда носить ее, спать с нею.
— Спасибо, Федерико! — выговорила Лена с чувством. — У меня теперь будет свой револьвер.
Она сложила подносиком ладони и приняла на них эту увесистую, вороненую штучку, с узкой трубочкой ствола, с круглым, ячеистым барабаном, с рукояткой, заштрихованной мелкой насечкой; придержав дыхание, она присматривалась к «штучке».