147
Недвижно, распростертый, исхудалый,
Жуан как умирающий лежал,
И лик его бескровный и усталый
Недавние страданья отражал;
И только на щеках румянец алый,
Как грустный отблеск вечера, пылал,
А спутанные кудри увлажненные
Блестели моря свежестью соленою.
148
Гайдэ над ним склонилась ниже. К ней
Он, как младенец к матери, прижался.
Как ива, он поник и, мнилось ей,
Как дремлющее море, наслаждался.
Расцветшей розы мягче и нежней,
Он лебедем измученным казался;
От бед он, правда, пожелтел, — а все ж,
Ей-богу, и таким он был хорош!
149
Глаза открыл он и заснул бы снова,
По нежный женский образ помешал
Ему закрыть глаза; хотя больного
Глубокий сон по-прежнему прельщал,
Но мой красавец нрава был такого:
Он и во храме взоры обращал
Не на святых косматых лица злые,
А лишь на облик сладостный Марии.
150
На локоть опираясь, он привстал.
Она смутилась, очи опустила,
В ее лице румянец заиграл,
И ласково она заговорила;
Красноречиво взор ее сиял,
Когда слова она произносила,
И понял он, не понимая слов,
Что лучший завтрак для него готов.
151
Да, мой Жуан не понимал ни слова
По-гречески, но это не беда.
Он голоса прелестного такого
Не слыхивал нигде и никогда;
Мелодия божественно простого
Звучанья, величава и горда,
Таилась в этих звуках непонятных,
И сладостных, и мягких, и приятных.
152
Ему казалось, он проснулся вдруг
От музыки таинственного звука,
Не зная сам — не греза ль этот звук
И не рассеется ль она от стука
Какого-нибудь сторожа, а стук —
Противнейшая вещь и даже мука
Для тех, кто утром спит, а по ночам
Любуется на звезды и на дам.
153
Итак, Жуан внезапно пробудился
От сна, который бреду был сродни;
В нем аппетит могучий появился.
Приятный запах Зоиной стряпни
Над ним туманным облаком кружился,
И этот запах, как в былые дни,
В нем возбудил желанье пообедать.
Точней — бифштекса сочного отведать.
154
Говядины на этих островах,
Где нет быков, понятно, не водилось;
Одних овец и коз во всех домах
Зажаривать на праздник приходилось.
Случалось это редко: на скалах
Лишь несколько домишек там ютилось.
Но остров, о котором речь идет,
Имел сады, и пастбища, и скот.
155
Я вспомнил, о говядине мечтая,
Про Минотавра[123] странный древний миф:
Все наши моралисты Пасифаю
Сурово осуждают, заклеймив
За то, что лик коровий приняла и
Носила, но заметим, рассудив, —
Она лишь поощряла скотоводство,
Чтоб на войне дать Криту превосходство.
156
Мы знаем: англичане искони
Любители говядины и пива,
Но пиво всякой жидкости сродни,
И суть не в пиве, говоря правдиво,
Но и войны любители они,
А это стоит дорого; не диво,
Что бритт и Крит обожествляют скот,
Пригодный для убоя круглый год.
157
Но к делу! Ослабевший мой герой,
На локоть опершись, глядел устало
На пышный стол: ведь пищею сырой
Он подкреплялся в море и немало
Благодарил всевышнего порой
За крысу, за ремень; на что попало
Он с жадностью набросился б теперь,
Как поп, акула или хищный зверь.
158
Он ел, ему подкладывала снова
Она, как мать, любуясь на него, —
Для пациента милого такого
Она не пожалела б ничего.
Но Зоя рассудить могла толково
(Хотя из книг не ведала того),
Что голодавшим надо осторожно
И есть и пить — не то ведь лопнуть можно.
159
И потому решительно весьма
За дело эта девушка взялась:
Конечно, госпожа ее сама
Заботливо о юноше пеклась, —
Но хватит есть. Нельзя сходить с ума,
Своим желаньям слепо подчинясь:
Ведь даже лошадь, если б столько съела,
На следующий день бы околела!
вернуться
123
155.