— Я послал за вами вовсе не для того, чтобы назначать вас своим отцом — исповедником, мистер Грант, — сказал граф, и его тон весьма озадачил Донала. — Но уж если вы сами приняли на себя такую обязанность, то лучше будет позволить вам выполнить это дело до конца. Ведь именно моё увлечение лекарствами, о котором вы упомянули, как раз и привело меня к нынешним затруднениям. Это слишком долгая история, чтобы сейчас её рассказывать. Подобно несчастному Кольриджу, я попался на крючок, потом шаг за шагом втянулся. Желание избавиться от боли присуще каждому из нас, а если добавить к нему стремление убежать от своего прошлого, особенно что касается некоторых людей… Так и получилось, что постепенно во мне развилось пристрастие к опию — и не только к нему. Теперь же я начал замечать кое — какие симптомы, которые дают мне основание бояться, что в недалёком будущем меня ждёт перемена… Нет, нет, это произойдёт не завтра, и даже не в будущем году, но всё же сейчас это время гораздо ближе, чем… нет, даже не в прошлом году, а, скажем, десять лет назад. Видите ли, в таком положении непременно начинаешь думать о том, что до сих пор старался позабыть. Однако если воля является естественной принадлежностью любого человеческого существа, но какой — то человек, посредством воздействия на клетки своего мозга, перестал её ощущать, она ведь всё равно должна вернуться к нему, как только он расстанется со своим телом и избавится от изъеденного лекарствами мозга!
— Знаете, ваша светлость, на вашем месте я бы не стал очень на это рассчитывать. Мы слишком мало обо всём этом знаем. И потом: что если именно мозг даёт нам возможность действовать и обретать свободу? Что если без мозга у нас не будет средств проявить эту свободу на деле? Что если сейчас мы похожи на птиц, сидящих в клетке; способны летать, но не летаем? Допустим, смерть выпускает нас на волю. Но как летать без крыльев? Как летать, если ни разу ими не взмахнул, какими бы убогими они ни были? Представьте себе на минуту, на что мы были бы похожи, не будь у нас обычных физических чувств!
— Ну, по крайней мере, слышать и видеть мы будем и там. Иначе что толку верить в иной мир?
— По — моему, ваша светлость, для того, чтобы быть реальным, иному миру вовсе не нужно, чтобы мы в него верили. Но если человек так и не научил свою душу видеть и всё время упрямо закрывал глаза на то, что происходило в этом мире, не желая ни на что смотреть, я очень сомневаюсь, что простой переход от одной смерти к другой откроет ему глаза. Душа, не научившаяся видеть, так и остаётся неразвитой; разве она сможет возрасти и укрепиться лишь благодаря тому, что избавится от своего лучшего учителя — тела, обладающего глазами и зрением? Я думаю, что нынешние чувства — это лишь шелуха, скорлупа, под которой вызревает нечто лучшее, неизмеримо более острое и глубокое, принадлежащее следующему этапу нашей жизни. Поэтому, ваша светлость, если человек не удосужился развить свою волю посредством дарованных ему возможностей, мне трудно поверить, что смена одного состояния другим высвободит и укрепит её. Ведь свобода — это раскрытие той идеи, что лежит у самого корня нашего существа; розовый куст находит свою свободу в распустившемся бутоне. По — моему, лишившись мозга и не получив ничего взамен, человек лишь превратится в спутанный комок вопросов, на которые ему уже никогда не найти ответов.
— Тут мне за вами не угнаться, — проговорил граф, которому явно было немного не по себе, — но, по — моему, мне действительно пора — ну, или почти пора — немножко умерить своё пристрастие. Если постепенно отучаться, то, может быть, что — нибудь и получится, а? Как вы считаете?
— Честно говоря, я не очень — то верю в постепенность, ваша светлость; разве только в тех делах, которые невозможно совершить сразу, одним махом. Дурные привычки действительно развиваются у нас постепенно, шаг за шагом. Не знаю, можно ли так же постепенно от них избавиться, поэтому ничего говорить не стану. Только вряд ли постепенность будет здесь лучше всего. От всего дурного лучше избавляться сразу.
— Ничего вы не понимаете! От этого ведь и жизни лишиться можно!
— Ну и что с того, ваша светлость? Та жизнь, о которой вы говорите, — это далеко не самое главное.
— Не самое главное? А почему Библия говорит: «За жизнь свою отдаст человек всё, что есть у него»? [31]
— Это действительно написано в Библии, но Библия это говорит или нет — уже другой вопрос.
— Не понимаю я вашего буквоедства!