И дедушка показался совсем чужим…
Она встала, собираясь уйти, но услышала шаги со стороны ворот и остановилась в ожидании. Человек, притопывая, подошел к сакле, и в дверь с трудом пролезла фигура в бурке и туго перевязанном сером башлыке. Когда пришелец, энергично отряхнувшись у порога, повернулся и подошел ближе к коптилке, Нафисет узнала Халяхо.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
— Селям-алейкум! — сказал Халяхо, войдя в саклю.
Карбеч не ответил и даже головы не поднял, продолжая играть.
— Селям-алейкум! — повторил Халяхо, повышая голос.
Карбеч ниже склонился над скрипкой и неожиданно перевел игру с заунывных старинных мелодий на плясовую. Смычок бешено запрыгал по струнам.
Халяхо смотрел, смотрел и вдруг, распахнув бурку, закинул ее широкий перед за спину, сунул Нафисет сверток, который был у него в руках, и начал неуверенно притопывать ногой под такт песни, словно спрашивая друга, — не этого ли хочет он от него?
Карбеч убыстрил темп адыгейской плясовой.
Халяхо с медвежьей грузностью пустился вырисовывать своими юфтовыми башмаками замысловатые узоры танца.
Карбеч все ускорял игру, и Халяхо притопывал все быстрее, роняя налипшие на бурку хлопья снега.
Совершенно неожиданно Карбеч оборвал игру. Халяхо также остановился. Он тяжело дышал, победоносно поглядывая на друга.
— Как хорошо ты танцуешь! — восхищенно проговорила Нафисет и подошла, чтобы снять со старика бурку.
Карбеч отбросил скрипку и с распростертыми объятиями направился к другу… Глаза растроганно сияли.
— Аферим![33] Мой старый Халяхо, аферим! Так принимают шутку только настоящие мужчины… — В немощном старческом объятии Карбеч прислонился к груди Халяхо. Их усы, рыжие, колючие — Халяхо и белые — Карбеча, сплелись а поцелуе.
Карбеч повел Халяхо к очагу и, только когда он уселся, приступил к расспросам.
— Из каких сторон, из каких краев?
— Издалека…
— Где был?
— Там, где даже птицы наши не летают!
— Сауга![34]
— Не осуждай за малость… — Халяхо достал из кармана массивные, янтарно-желтые четки и подал Карбечу.
— Мало ли, много ли, — спасибо за память, — торжественно сказал Карбеч и, приняв подарок, тут же начал перебирать бусинки. — Какие новости в тех краях?
— Все спокойно.
— Что интересного увидел, что услышал?
— Интересного немало на свете! — ответил Халяхо с той неторопливой уклончивостью, которая в подобных случаях предписывается адыгейским этикетом.
Карбеч не торопил, давая Халяхо возможность выдержать тон, приличествующий началу беседы.
— Самое интересное из всего, что я увидел, — начал наконец Халяхо, — это то, что урусы уже не прежние урусы…
Густые брови Карбеча поднялись, открывая старческие глаза, в которых стояли недоумение и вопрос.
— Прежних урусов, которые относились к нам несправедливо, я уже не видел! — внушительно сказал Халяхо. — Аллах исполнил нашу давнюю мольбу, и они получили по заслугам.
— Но как же может урус перестать быть урусом? — недоверчиво проговорил Карбеч и, махнув рукой, прибавил: — Нет, гяуры гяурами и останутся…
— Нет, — твердо возразил Халяхо, — урусы, которых я видел в Москве, совсем другие урусы. У них и человечность подлинная, и сознание великое, и мастерство искусное. Ты но веришь, потому что помнишь тот страх, который нагонял на нас пристав или станичный атаман. Еще бы не помнить! Я и сам помню, как встретил нас станичный атаман, когда мы с тобой, выбранные аулом, пришли к нему с жалобой на бесчинства казаков. Но теперь нас встречают не так… Ну, вот посмотри на меня! Я, бедный старик в заплатанной шубенке, сидел в гостях и пил чай с главой Советской власти, с Калининым!
— Должно быть, этот мир напоследок повернулся к лучшему, — нерешительно сказал Карбеч и тут же обратился к Нафисет:
— Доченька, отнеси эти четки и спрячь получше. А нам принеси чаю.
— Калинин — достойный старик, — повторил Халяхо. — Он беседовал с нами вот так же просто, как мы с тобою беседуем Нас было несколько человек — делегатов съезда. Калинин не только несет высокую должность, но знает все, что творится на земле и даже в нашем ауле.
Когда Нафисет вернулась с анэ[35], Халяхо все еще рассказывал свои новости.