Глава 17
Наконец мы добрались до Тиуады. Это селение оказалось ничем не примечательным скоплением старых, крошащихся от времени глинобитных домиков и новых построек из шлакобетонных блоков. По сравнению с Тафраутом деревенька казалась захудалой, убогой дырой, в которой люди существуют на грани выживания. Куда ни посмотришь — везде сушь, и ничего больше. Мы проехали какое-то ограждение, к столбу которого обрывком старой грязной веревки был привязан ослик. Он поднял голову и проводил нас мутным, ничего не выражающим взглядом, словно уже устал от жизни и покорился своей судьбе. За забором не видно было никакой зелени, ни листика, ни травки. Самым съедобным, на что бедняга мог рассчитывать, оказалась эта самая веревка, которая удерживала его на месте.
Деревня казалась пустой, ставни везде были закрыты, двери захлопнуты, даже железная решетка непременного бакалейного магазинчика опущена. Нигде ни единого признака какой-нибудь жизни. На злом полуденном солнце жарились несколько ржавеющих автомобилей, на пустой улице не было даже играющих ребятишек. Беспризорные кошки или собаки не лежали на площади, в тени тонких, как бумага, листьев эвкалипта. Нет, деревня не показалась мне тем местом, где могла бы жить единственная хранительница утерянного древнего языка и где я получила бы разгадку тайны талисмана. Какое там, у меня возникло ощущение, что здесь вообще никто не живет. Я решила, что в один прекрасный день все население деревни собралось на площади и после долгих дебатов приняло давно откладываемое решение покинуть эту Богом проклятую дыру, которую вскоре совсем поглотит безводная пустыня. Люди собрали все пожитки и отправились куда глаза глядят, на поиски лучшего места для жизни и достойной доли, туда, где грунтовые воды повыше и есть хоть какая-нибудь растительность.
— Куда это все подевались? — не выдержала я в конце концов.
— Скоро увидите, — коротко ответил Таиб.
Мы проехали мимо ряда административных зданий, на которых безжизненно повисли красно-зеленые государственные флаги. На стене одного из них кто-то намалевал огромными буквами: «VIVE LE TIFINAGH!» — «Да здравствует тифинаг!» Рядом черной краской было изображено что-то вроде пляшущего человечка. Руки вверх, ноги в стороны, впечатление такое, будто он то ли сошел с ума, то ли демонстрирует свой бунтарский дух. Фигурка почему-то показалась мне смутно знакомой. Я спросила Таиба, что она означает.
— Берберскую гордость, — загадочно произнес тот. — Его зовут Аза. Таков символ амазигов,[51] свободного народа.
— Да? — Мне стало любопытно. — А кто это?
Таиб мрачно улыбнулся.
— Мы. Берберы — коренной народ Северной Африки. Мы жили здесь еще до того, как пришли римляне, задолго до нашествия арабов. У нас были свой язык, культура, религия, обычаи и верования. Арабы пришли из восточных пустынь в семнадцатом веке и принесли с собой ислам, который был для нас как огненный меч. После вторжения арабов их законы запрещали говорить на берберском языке и писать, используя алфавит тифинаг. Даже тот человек, который дома говорил на берберском, считался подрывным элементом. Но берберы — народ гордый, всегда живущий на грани нужды и знающий, как противостоять превосходящим силам. Они стали сопротивляться, но были жестоко подавлены. Однако берберы все равно продолжают бороться, все эти века упрямо сопротивляясь арабскому, а потом и французскому влиянию. Сформировалось берберское сепаратистское движение сопротивления. В правление марокканского короля Хасана Второго всякий, кто поддерживал его, рисковал получить наказание в виде ударов палками, а то и похуже. Но чем сильней наступишь на змею, тем больше ей захочется тебя укусить.
— Да, — сказал Азаз, всегда веселое и жизнерадостное лицо которого теперь стало серьезным. — Плохие были времена. Многие наших сторонники тогда просто куда-то исчезали.
— Отец Азаза был членом сепаратистского движения, но не брал в руки оружия, просто выступал за свободные выборы и погиб в тюрьме, — мрачно произнес Таиб. — Теперь о таких вещах никто не говорит. Новый король совсем другой, куда более прогрессивный, чем его дедушка Мохаммед Пятый или отец Хасан Второй. Он понимает, что если удастся сделать Марокко современной преуспевающей страной, то можно будет избежать брожений и политических беспорядков.