– Привет, Джиа. – Приоткрыв дверь, я заглядываю в комнату.
– О, Риган, привет. Проходи.
У нее толстые черные стрелки на глазах, как у Клеопатры.
– Давно тебя не видела.
– Меня не было в городе все лето.
– Я… – нерешительно начинает Джиа. – Я слышала про Блейка. Мне жаль, что у вас так вышло.
– Спасибо.
Она добродушно улыбается кроваво-красными губами.
– Что я могу для тебя сделать?
– Хочу татуировку, – решительно говорю я.
Ее глаза загораются.
– Ты наконец-то решилась?
Джиа и некоторые другие татуированные приятели частенько уговаривали меня приобщиться к их рядам. Люди с татуировками – как баптисты, всех пытаются обратить в свою веру. Что я могу сказать? Я плохо поддаюсь чужому влиянию. Многие удивляются, что у меня до сих пор нет тату. А я не люблю соответствовать ожиданиям.
– Ага.
– Круто! Ты уже решила, что именно хочешь?
– Вообще-то, мне хотелось бы какую-нибудь птицу. Может, у тебя есть наброски?
На второй день после того, как мне наложили гипс, я сидела на кухне у Ди, с ней и ее мамой. Положив голову на здоровую руку, я задумчиво произнесла:
– Я просто человек-катастрофа.
Миссис Монтгомери улыбнулась.
– Чепуха. Ты всего лишь птичка со сломанными крылышками. И у тебя два варианта: сложить их и погибнуть или же найти спокойное местечко, исцелиться и начать все сначала.
Я поехала в тур птицей со сломанными крыльями. И хотя у меня болело запястье и ныло сердце, я не сложила крылья и не умерла. Я сделана не из мягкой кожи и хрупких костей, а из прочной рельсовой стали, сплавленной с землей Теннесси.
– Птицы… да, есть. – Джиа открывает ящик стола, где лежат папки с эскизами, и бегло просматривает названия. – Вот.
Она протягивает мне открытую белую папку с рисунками птиц.
– Ты не против перейти в дальнюю комнату, на случай если кто-нибудь будет проходить мимо?
– Конечно.
Я следую за ней во внутреннее помещение, оборудованное мягким креслом, как в кабинете у дантиста, инструментами и табуретом для мастера. Наверное, эта комната для тех, кто намерен набить тату ниже пояса. И для несовершеннолетних, вроде меня.
Я сажусь в кресло, кладу папку на колени и открываю. Каких только птиц здесь нет – сидящие на ветках, летящие, поодиночке, парами и целыми стаями. Некоторые нарисованы в анимационном стиле, другие – как настоящие.
– Где будем делать рисунок?
– На запястье.
Я вытягиваю левую руку, которая до сих пор чуть тоньше, чем правая, и показываю на бледную внутреннюю часть запястья, где был перелом.
– Здесь.
– Хорошо, я сейчас вернусь. Тебе нужно подписать кое-какие бумаги.
Мое внимание привлекает самая маленькая птичка. Она не похожа на остальных, слишком пестрых или полностью черных. Моя птица – контур птичьего тела с расправленными крыльями. Ее лапки не прижаты к животу. Она не летит, а лишь собирается взлететь.
Джиа возвращается, и я показываю ей картинку.
– Такую хочу.
– Зяблика?
– Что?
У меня замирает сердце.
Джиа показывает на птичку.
– Ты ведь ее хотела? Это зяблик[2].
– Ты шутишь? – Я закрываю лицо рукой.
– Нет. А что?
Поднимая глаза к потолку, я вздыхаю.
– Ничего, все хорошо. Странное совпадение.
Возможно, у меня на руке должна быть именно эта птица. Пусть зяблик напоминает мне о нашей летней дороге. Обо всех грустных моментах лета. И о радостных, когда я была готова расправить крылья и взлететь.
С другой стороны, это совпадение может значить, что я должна изменить не свое тело, а свое отношение к Мэту. Ненавижу его за то, что он пробирается обратно в мою жизнь там, где я этого меньше всего ожидала.
Джиа скрещивает на груди свои изрисованные руки, ярко-красные ногти выделяются на фоне бледной кожи.
– Извини, не мое дело… но можно, я дам тебе совет?
– Конечно.
– Как художник, я очень хочу сделать тебе татуировку, – тихо говорит Джиа, словно боясь меня обидеть. – А как человек, который знает, что такое обида и боль, я бы предложила тебе еще раз все обдумать. Может, попробуешь сначала временную татуировку, чтобы понять, нужно ли тебе это?