— Какой понятливый летень…
Она походила на мальчишку — нескладного подростка. Её хрипловатый голос и вульгарный тон принадлежали сорокалетней женщине, живущей на деньги любовников, и не вязались с юным личиком, пусть даже набеленным и оттого похожим на маску. Не вязались, наконец, с угловатыми движениями и худыми плечами, для которых даже шёлк халатов казался слишком тяжёлой ношей.
Хин ничего не сказал и отвернулся к окну. То, что он чувствовал, больше всего походило на брезгливость. Девица низко засмеялась, но вскоре умолкла.
Луны растаяли, небо на востоке[28] выцветало и бледнело, пока не сделалось грязно-серым. Трава, поредевшая, невысокая, склонилась под тяжестью росы. Туман, сгущаясь, стлался, всё ближе прижимаясь к земле, и казалось, что гусеница рассекает воды пенного озера. Перистые облака, протянувшиеся через всё небо, словно когти, налились расплавленным золотом. Солнце взошло, белая пелена, волнуясь, потекла вниз по откосам гор; прячась в тень, она льнула к поезду. Пряди тумана вытягивались и колебались, точно стебли водорослей или руки утопленников, обращались деревьями или огромными цветущими кустами. Налетал порыв ветра, возмущённый стремительным движением гусеницы, и, словно скульптор из податливой глины, лепил небывалое.
Вдали показалась дорога, какие-то тёмные пятна — должно быть, повозки — двигались по ней. Затем появились дома. Первые, робкие одиночки, мелькали и уносились назад, но их становилось всё больше и они росли ввысь.
Солнце слепило. Город, раскинувшийся на сколько хватало глаз, тонул в сизой дымке дали. Что Онни в сравнении с этим гигантом? Сердце забилось чаще, Хин ощутил холодок в животе.
Гусеница ползла всё тише. Одезри прижался к стене лбом, словно хотел выпрыгнуть наружу. Всем своим существом он жадно впитывал впечатления от широких, прекрасно вымощенных улиц, усаженных деревьями, от домов, двух, трёх и даже четырёхэтажных, с цветниками и садами, отягощёнными спелыми плодами. Остроконечные двускатные крыши блестели нарядной синей чешуёй сквозь густую листву, голубую и жёлтую.
Миновав рощу печальных широковетвистых деревьев с рыжей хвоей, гусеница забралась в короткий тоннель. Она так сильно сбросила скорость, что теперь Хин с лёгкостью мог бы обогнать её. Небо Маро сквозь разноцветный стеклянный купол вокзала смотрело приветливо, ласково и тепло. Гусеница осторожно проползла меж двух каменных берегов, тихонько вздохнула с чувством исполненного долга: «Чуф-чуф» — и остановилась.
Девица зевнула, рискуя вывихнуть челюсть. Хин вышел в коридор, не прощаясь. Длинная цепочка людей — сплошь весенов — уже протянулась к выходу. Эрлих и Чанакья, в обнимку со скудными пожитками, встали позади. Хин оглянулся и тотчас забыл про них. Понять, что болтают вокруг, оказалось куда труднее, чем слова Лие в своё время. Для мага униле был чужим, он говорил на нём осторожно, правильно. Пассажиры же знали язык с детства, судя по множеству диалектов. «Не очень-то хорошо», — рассеянно подумал Хин. Похоже было, что общий у весенов не в чести.
— Куда дальше? — спросил он Эрлиха, когда все трое оказались на перроне среди бурлящей человеческой реки.
Играла музыка, прорываясь через шум разговоров, стук каблуков, шорох одеяний и поклажи. Кто-то пискнул под ногами. Хин посмотрел вниз: взъерошенный кучерявый клубок, размером с кулак, метался по плиткам пола, лавируя между людьми, а порою проскакивая под полами их халатов. Одно из местных одеяний — тёмно-фиолетовое, вышитое серебром и нитями мельчайших бриллиантов, из-под которого в строгом порядке выглядывали края ещё четырёх роскошных халатов, — животное облюбовало и успокоилось.
— Господа Эрьлихь и Одезьри, — без вопросительной интонации уточнил певучий и медлительный женский голос.
Хин поднял голову. Хозяйкой клубка оказалась элегантная дама с красивым, даже несмотря на белила, строгим лицом и длинной высокой шеей, слишком тонкой для трёхэтажной причёски, украшенной гребнем и шпилькой. Русые волосы сильно блестели, и зачёсаны были гладко, как неживые.
Одезри секунду колебался, выбирая меж моритом и общим. В конце концов, ответил на первом, стараясь подражать выговору Лие. Дама чуть заметно улыбнулась — через силу растянула уголки пухлых красных губ:
— Чудесно. Я — госпожа Мегордэ Нэбели.
Круглую залу заседаний совета Гильдии украшали семнадцать гербов, шесть из них — с женскими профилями, три — на четверть больше остальных. Присмотревшись, Хин обнаружил, что и женщин было три. Первая легкомысленно улыбалась, с прядью её волос, выбившейся из высокой причёски, играл ветерок. Она встречалась только на одном гербе, зато крупном. На другом, таких же размеров, властно хмурилась её сестра, крепко сжав губы и надменно вздёрнув подбородок. Третья дева изображалась четырежды: на трёх обычных и одном большом гербе. Обделённая как красотой, так и спокойствием, необычайно живая, она нетерпеливо вглядывалась в даль за стенами.
Гильдийцы вошли в залу торжественной ровной цепочкой, выстроились полукругом, каждый — под своим гербом: семь человек — в халатах, шесть — в нарядах, как у Ичи-Ду, из них две женщины. А под изображениями третьей девы и вовсе двое в мантиях магов, вульгарная старуха в жреческом одеянии и, наконец, темноволосая, непохожая на весенов, дама в чёрном платье Сил'ан — под большим гербом. Хин понемногу сообразил, что к чему: странная четвёрка — ментальщики, «халаты» — из зоны Маро, остальные шестеро — Гаэл.
Высокая зала напоминала колодец. Зелёный свет источали три каменных змеи, ползущие вверх по стене. Гильдийцы стояли спиной к балкону для посетителей. Из левой ложи, куда Мегордэ усадила летней, можно было разглядеть выражения лиц некоторых «халатов». Впрочем, ничего интересного: весены, собранные, непроницаемые, чего-то ждали.
Балкон постепенно заполнялся любопытными. Решетчатая стенка мешала Хину толком разглядеть публику. В правую ложу вошёл уванг Онни, одетый в весенний халат. Брови Эрлиха дёрнулись, но он смолчал. Люди на балконе переговаривались шёпотом, полосы отблесков, словно Солнца от волн, бежали по серым мраморным стенам, и вот уже вместо колодца воображение превратило залу заседаний в причудливый грот. Мозаика на полу — то ли оттого, что архитектор желал усилить впечатление, то ли из простого человеческого тщеславия — изображала волны, опять же зелёные, каких не бывает на свете.
Неожиданно наступила тишина, словно весенам на балконе кто-то подал сигнал. Повеяло прохладным ветром с гор. Семеро Сил'ан, вплывшие тёмным облаком, рассеялись по зале так, словно пришли сюда посмотреть диковинки, а никак не участвовать в собрании. «Халат» под гербом Маро ударил жезлом об пол. Хин не смотрел на него. Сил'ан оказались неожиданно похожими: одинаковые платья, разве лишь с блестящей полосой вдоль края подола и воротника — того же цвета, что и губы маски; одинаковые лица, которые и не лица вовсе; волосы — пусть разной длины — но всегда ниже пояса, всегда цвета ночи. «Как их различать?» — прежде такой вопрос не приходил в голову.
«Халат» с жезлом закончил вступительную речь и передал слово другому, вышедшему в центр залы, лицом к гильдийцам и балкону. Заседание из-за присутствия летней шло на общем языке, и заранее составленная речь давалась оратору не без труда:
— У всех людей есть надежды, и мы их разделяем, есть обязательства, которые надлежит выполнять, и мы выполняем их ради свободы каждого весена. Но нашей целью уже не может являться лишь мир в Весне. Мы успешно достигли целей, поставленных внутри общества, и теперь не только наш пример, но и наш опыт должны послужить другим народам.
— О, Боги, — с отвращением оценил Эрлих, — мир во всём мире. Насмешка, пошлость и обман.
Никто кроме летней в ложе его не расслышал. «Халат» внизу продолжал:
— Мир во всём мире, основанный на праве — такова должна быть наша цель. И мир будет прочным лишь тогда, когда охватит все без исключения народы… — он слегка запнулся, осознав, что на общем эти два слова звучат одинаково, но потом всё же докончил: — …мира.