На балконе кто-то захлопал в ладоши.
— Ни с одним государством, будь оно большим или малым, мы не откажемся вести переговоры при взаимной доброй воле, с терпением и решимостью добиться понимания. Из него вырастет доверие, и тогда производство вооружений сделается ненужным. Но, прежде нежели успех увенчает наши старания, мы должны в интересах мира оставаться бдительными и сильными.
Первые ряды балкона пришли в восторг. «Халат» вернулся на своё место. Сил'ан по-прежнему не обращали на людей и их речи ни малейшего внимания. Жезл громыхнул по полу. Вперёд шагнула — но не вышла на середину — женщина, стоявшая под гербом Гаэл:
— Переговоры, вы говорите, — холодно и неприязненно начала она. Голос у неё был рвущийся, высокий. — А что в это время будет делать армия? Я очень сомневаюсь, что вам удастся склонить летней к переговорам, не прибегая к нашей помощи.
— Мы приложим к тому все усилия, — заверил «халат».
— Какие именно усилия вы приложите? Разошлёте гонцов? Разве их судьба не ясна? И где станут проводиться переговоры? Позволите чужестранцам проникать в Весну, нарушая мудрый древний запрет? Или вам самим хватит храбрости отправиться в резиденции правителей тех самых жаждущих мира государств?
Она говорила всё громче, пока не сорвалась на крик. Мужчина справа от неё ударил жезлом об пол, призывая к порядку.
— Я хотела бы знать, — взяв себя в руки, продолжила женщина, — если их государства беспрерывно гибнут и нарождаются, меняют властителей, как собираетесь вы с ними договариваться? И какое может быть доверие к обещаниям мира у тех, кто живёт среди непрекращающихся сражений? Наконец, какое доверие может быть у нас — к их уверениям?
— Даэа[29] права, — сказал другой «халат», выступив вперёд. Его герб изображал леса и холмы, перевитые лентами. — Весна при всём стремлении к уважению и малого и великого, не может вести переговоры с десятками, а то и сотнями самозваных уанов. Как равный надлежит говорить с равным, а не с низшим — он не способен оценить оказанной чести.
— Он не способен вполне ответить за свои слова, — подал голос маг в красной мантии.
Фразу завершил настойчивый стук жезла. Хин пожалел мозаику.
— Совет — не базарная площадь, — сиплым тенорком вместо ожидаемого густого баса провозгласил тучный представитель Маро. — Слушайте друг друга!
— Если страна долгие сотни лет страдает от разобщённости, — взял слово маг, — можно ли рассчитывать, что она выберется, наконец, на верный путь? Я так не думаю. Следует показать ей дорогу. Проявить милосердие, наконец.
— При наших возможностях… — пробормотал кто-то и смолк.
— Постоянные волнения на границе с зоной Гаэл, — подхватила Главнокомандующая. — Впрочем, серьёзных убытков мы не несём.
— А станции? — вмешался маг. — Быть может, совет ещё помнит, отчего мы прекратили строительство дороги? То они обожают наши поезда, то нападают на них, пытаются разрушить пути и даже убивают служащих. Хотя бы раз кто-то ответил за это? Я не говорю об отребье, я говорю о тех, кто спустил его на наше имущество. Хотя бы раз нам возместили ущерб? Нет, вместо этого любой на тот момент правитель близлежащих земель ловит и вешает, четвертует, сажает на кол какого-нибудь изменника и мятежника. Что нам его смерть?
— Они должны усвоить цивилизованные методы общения, — сказал «халат» под гербом с лентами. — Сейчас мы говорим на разных языках, не в буквальном, конечно, смысле, хотя и это тоже. Разность норм морали, обычаев, традиций, ритуалов и, в особенности, норм права делает невозможными как торговлю, так и дипломатию.
— Неэффективными, — поправил кто-то из гильдийцев Гаэл и выразился по-простецки: — Им хоть бы хны, а мы страдаем.
— В прошлый раз эта проблема так и не была толком осознана и решена, — сказала Даэа. — Мы вывели войска, но бегство не решает такие вопросы. Оно в лучшем случае позволяет оттянуть необходимость решения.
— Мы заинтересованы в том, чтобы иметь дело с единой страной, в крайнем случае — едиными зонами, и долговременным правительством, — подытожил мужчина с жезлом.
Люди внизу, кроме двоих из Гаэл, одного «халата» и мага в белой мантии под гербом со стрелами, подняли руки. Сил'ан с золотистой пылью на ресницах и фиолетовыми губами, удостоил гильдийцев вниманием, что, должно быть, означало и его согласие. Остальные уплыли прочь с полнейшим равнодушием. Но их пренебрежение едва ли считалось голосом «против».
Мегордэ встретила летней у выхода из ложи. Эрлих молчал, что-то сосредоточенно обдумывая, Чанакья выглядел по-обычному мрачно: среди беззаботных весенов, наряженных в яркие одежды, прямо пара коварных дикарей. Хину не хотелось, чтобы дама разобралась в их настроении. Он весело улыбнулся, так словно решение совета вовсе его не касалось.
— Я всё же не понял, — начал он. Дама вежливо обернулась. — Поезд — это живое существо или машина?
— Ни то, ни другое. Биологический механизм. Она ползёт за сочным разростком штирийских полей, а в конце пути получает его.
— А зачем она сказала: чуф-чуф?
У него неплохо получилось передать звук, дама усмехнулась:
— А, её родственницы вечно играют в паровоз, но это ещё ничего. Вот когда одна из них сыграла в аварию…
«Паровоз», «авария» — эти слова Хин не понял, да уже и не слушал. У подножия лестницы в толпе, степенно вытекавшей наружу сквозь широкие двери, он увидел чёрный, гибкий силуэт. Его сопровождал коротко остриженный весен в сером военном платье. Должно быть, они смотрели заседание с балкона.
Извинившись, Одезри заторопился вниз. Весены провожали его неодобрительными взглядами; одни сторонились как больного, другие неохотно уступали дорогу. Наконец, уже снаружи, Хин догнал неторопливую пару и, задержав дыхание, едва коснулся чужого локтя.
Сил'ан резко обернулся.
— Келеф… — Одезри осёкся.
При всей удивительно схожей повадке и внешности, глаза оказались другими: водами чистой реки, в которой летели яркие рыбы. И в зеленовато-красной, пронизанной Солнцем глубине — ни тени узнавания.
Стриженный человек с угрозой шагнул к Хину, но Сил'ан остановил его жестом. Одезри неожиданно для самого себя растерялся под загадочным, весёлым взглядом дерзких глаз, и уставился на губы маски, вполне знакомые, металлически-синие.
— Разве это имя?
Голос поразил Хина: страшно знакомый, хотя не слышанный прежде, он вмиг всколыхнул далёкие, прекрасные воспоминания. Не голос Келефа, нет, даже не тенор — альт, ласковый, уверенный, почти человеческий и — так же почти — женский, он будто снял заклятие неподвижности. Одезри молча, быстро поклонился, отступил на шаг, и выходившая толпа разделила их.
— Настоящий шедевр, — рассказывал немолодой весен в одежде зажиточного простолюдина — дорогой, но без гербовой вышивки. Он водил гостя из комнаты в комнату, с готовностью отвечал на вопросы, и почтительно обращал внимание возможного покупателя на достоинства особняка. — Четыре трёхэтажных крыла. Тихий внутренний двор. Элегантные аркады с медальонами, пилястры, лепнина, изящные колонны с энтазисом, капители стилизованные рельефным орнаментом под архитектурный стиль усаопа — всё это приведёт в восторг знатоков архитектуры.
— Хм, да, — глубокомысленно отвечал покупатель, среброволосый маг с крупным носом и вечно прищуренными, словно от Солнца, глазами.
Из комнаты, украшенной кельским деревянным панно оба перешли в другую, обшитую розовым камнем. В панели были вмонтированы картины с осенними миниатюрами. Маг остановился перед одной из них. Весен почтительно замер на шаг позади.
— Что мне здесь больше всего нравится, — медленно проговорил Льениз, переходя к следующему изображению, — так тишина и простор. И, — он улыбнулся, — конечно, Город вокруг.
Стриженый человек в форме лётчика слонялся по внутреннему двору, нахально обрывая цветы. Лье-Кьи заметил его ещё из окна второго этажа — десять минут назад.