— Мой герой, ты ведь веришь, что мир — это диск?
Хин поднял брови:
— Что он плоский — точно. А именно ли диск — не знаю. Какая разница?
— Я думаю, диск, — уверенно. — Мы полетим за Кольцо рек. Это не возбраняется, тем более Сэф владеют там землёй, так что у нас будет их разрешение. Через ничейное воздушное пространство мы доберёмся до земель, граничных с Летом, зоной Онни. Там охраны нет, мы оставим птицу и переплывём реку.
— И куда дальше? Пешком до Разьеры?
— Люди Таруша встретят нас.
Хин напрягся, потеряв нить разговора:
— Как это? Орур снял осаду?
— А, — сообразил Келеф, — вот о чём я забыл сказать: к тому времени войско Марбе освободит Разьеру, и я поведу отряд к Онни…
— Что?! Ты позволишь им ступить на нашу землю? Убивать наших людей? Уверен, они оставили бы Орура и поклонились тебе!
Сюрфюс терпеливо молвил:
— Не могу рисковать, мой герой. Уан Марбе во главе оставшихся сил тоже выступит к Городу. Он будет разбит, если я и ты — с ополчением Разьеры — не поспеем к сроку. Затем придёт и наш черёд.
— Предлагаешь оставить Разьеру беззащитной? Я не понимаю, зачем Лодаку объединяться со слабым ради захвата Города? Скорее он отдаст нас в руки Эрлиха. Владение Марбе, не говоря уж о нашем, слишком удалено от Онни — Город не удержать. Лодак должен понимать это, если даже я понимаю. Он не ввяжется в напрасную свару!
Келеф, хитрая бестия, многообещающе улыбнулся:
— Уверяю тебя, даже если мы его не поддержим, уан Марбе в одиночку пойдёт к вершине. Потому что у него нет выбора. Наш союз — не ради богатства или даже славы — ради выживания. Город — словно причина повторяющегося танца, и ни один из нас не желает его удерживать. Онни должен быть разрушен. Или он, или независимые владения.
Онни — разрушен? У Хина закружилась голова. Огромный Город, переживший образование и распад владений, тысячи битв. Он был всё равно что светило в небесах, тогда как земли уанов напоминали облака: возникали, меняли очертания, набухали и растворялись в синеве. Город не раз осаждали, иногда уванги сменялись, но никто и никогда не помышлял стереть его с лица земли, как едва ли кто посмеет разбить величайшую драгоценность короны, сколько бы несчастий она ни приносила. Разрушить Онни — ведь… ведь это же конец привычного мира!
Хин повторил медленно:
— Онни? — и тут, словно очнулся, с отчаянием ринулся возражать. — Ты ведь знаешь чужую историю! Прогресс не остановить, время не повернуть вспять! Реставрации случаются, но потом всё катится дальше. Эрлих так и говорил: пути назад нет.
Сюрфюс загадочно улыбнулся (и Хин на миг возненавидел эту улыбку):
— Когда я вспоминаю слова Лие о летних статуях, то думаю, что наша история знает примеры возврата к прошлому. Просто мы их не помним. Но дело не в том. «Толпа слепа, и ловок демагог. Народ пошёл, куда несет поток» — я порою ссылаюсь на чужую историю, но тогда, когда хочу пустить пыль в глаза. Это всё равно что прибегать к помощи заготовленных парадоксов или ораторских приёмов — публика в восторге, противник не может найтись с остроумным ответом. Но, мой герой, ссылаться на опыт дальнего мира всерьёз я никогда не стану, потому что нам не позволено истощать Йёлькхор, брать много, а давать мало. Мы всегда сначала должны потрудиться, как в земледелии, чтобы получить награду. Быстрое обогащение невозможно. Так что два мира куда менее подобны друг другу, чем кажутся. И хотя люди везде остаются людьми, наша история будет другой. Лучше скажи мне често, уан Одезри — это очень важно: по-прежнему ли я похож на статуи, в которых живёт темнота?
Хин поджал губы, произнёс задумчиво:
— А я разве всё ещё уан?
— «Наследовать достоин только тот, Кто может к жизни приложить наследство», — процитировал Келеф. — Положим, я тоже ненадолго глава семьи. Но не морочь мне голову.
Одезри вздохнул, уступил:
— Если уж совсем честно, до тебя о статуях знали немногие, да и те поминать их избегали. Вправду ли то изваяния Сил'ан — теперь не важно. Придав духам форму, летни обрели свободу: они устали не знать, кому молятся, кого проклинают и на кого уповают.
Музыка стихла, прошелестел шёлк. Хин ощутил прикосновение ко лбу, потом невесомая, прохладная рука легла ему на грудь, точно над сердцем.
— Вспомни, ведь ты же рассказывал мне о смельчаке, поднявшемся на последнюю из гор и заглянувшем за край мира, — шепнул Келеф. — Ты захочешь жить, если откажешься от своей судьбы, от своего путешествия? Для чего-то мы рождены, прошли долгий и трудный путь, для чего-то всё это постигли умом? Или я таки спятил?
Хин засмеялся, ему стало страшно и весело одновременно — чувства лились прямо в сердце из чужой ладони. «Так и случилось с Парва-уаном?..» Он знал, что вызов, достойный легенд, выпадает один раз. И всё же колебался. «А если мы умрём там?» — билось в мыслях. Теперь, когда отчаянно хотелось жить долго, ярко.
Сюрфюс отступил — опомнился? Услышал? Испугался одиночества?
— Я не прав? — спросил он тихо. — Скажи мне, мой герой, пришедший в явь из сказки. Это только безумие, жажда крови и огня? Я хочу вернуть себе власть? Насладиться острым восторгом риска и победы — в последний раз? Я — чудовище?
Эпилог
Здесь тысячами бросятся в атаку,
Борясь против меня и за меня.
Осколок камня, привезённый Мэйя Аведа, направил Сюрфюса в Коздем. Впрочем, путешествие могло окончиться на первом КПП, если бы мрачный старик, Кер-Ва из Кел, сам не изъявил вдруг желание принять гостя. Он выписал пропуск, толкуя, что дурни из правительства способны только отсрочить разговор — но никак не отменить его.
Сил'ан не спорил, оттого что видел корень фанатичной убеждённости: комендант не мог допустить, чтобы история института кончилась забвением; запрещал себе думать, упорно отказывался верить, что умрёт он, умрут старожилы — и всё. Ведь то, чего люди не помнят и не видят — того попросту нет. А как быть, если в этот призрак вложили жизни, труд и талант ушедшие друзья?
— Метрологические разработки, нормативные документы по обеспечению измерений, — торопливо перечислял комендант, громоздя на столе перед полковником башню из пыльных пухлых томов. Кожа рассохлась, переплёты испортились, но замки и печати, обычные и ментальные, везде были на месте. — Секретно, видите? Боялись, — он кашлял, отмахиваясь рукавом от серой мути, и будто даже хрипло смеялся, — что не к тем попадёт. Что воспользуются… А вот теперь лежит, пылится. Никто не пользуется, — он сглотнул. Попросил тихо: — Возьмите, а? Вы ведь можете?
— Могу, — медленно пообещал Сюрфюс. — Я могу устроить так, что они будут приняты как государственный стандарт. Но они будут считаться достоянием Трав, ваши имена никто не упомянет.
Старик молчал, на застывшем лице двигались только седые кустистые брови. Сил'ан пояснил:
— Дело не в отработанности, не в удачности решения. Сейчас, — у него вырвался вздох, — исход зависит от того, ктó предложит проект.
Кер-Ва обвёл взглядом пустую библиотеку: ряды стеллажей, теряющиеся в темноте; пыль покрывала их так же густо, как и пол.
— Руки не доходят, — прошептал он, извиняясь то ли перед книгами, то ли перед тенями. И уронил гулко, вспугнув тишину: — Пускай!
Полковник пропадал в Коздеме три дня, возвратился же с такой горой свитков, фолиантов и запечатлений, какую только могла унести птица. Ссора с Вальзааром выдалась короче обычной: