Какой он маленький после Полковника, просто смешно. Полковник огромный, щетинистый, рядом с ним чувствуешь, как от него исходит слабый запах хрена. Этот же маленький, опрятненький, костлявый, и от него вообще ничем не пахнет, разве что мятными леденцами, которые он сосет ради пациентов, чтобы дыхание было свежим.
– Смотри, что я купил, – сказал муж, поднимая стеклянный мерный стакан. – Теперь я могу наливать вермут с точностью до миллиграмма.
– Дорогой, как это разумно.
Нужно мне все-таки подумать о том, чтобы он иначе одевался. Словами не выразить, как смешны его костюмы... Было время, когда ей казалось, что они замечательны, эти пиджаки с высокими лацканами на шести пуговицах, теперь же они казались попросту нелепыми. Да и эти узкие брюки дудочкой. Чтобы носить такие вещи, нужно иметь особое лицо, у Сирила же ничего особенного в лице нет. Оно у него длинное и худое, с узким носом и немного выдающейся челюстью, и когда видишь его лицо торчащим над наглухо застегнутым старомодным пиджаком, вспоминаешь карикатуры Сэма Веллера[71]. Сирилу же, наверное, казалось, что на нем костюмы от Бо Браммела[72]. И пациенток в своем кабинете он неизменно встречал в незастегнутом белом халате, чтобы они могли увидеть под халатом его амуницию... Это явно должно было создать впечатление, будто он тоже немного пес. Однако миссис Биксби не проведешь. Все это оперение – сплошной обман. Ничего-то оно не значит. Он напоминал ей стареющего ощипанного павлина, с напыщенным и самодовольным видом шествующего по траве... Иногда он был похож на какой-нибудь самоопыляющийся цветок вроде одуванчика. Одуванчик не нужно опылять, чтобы он дал семена, и все эти яркие желтые лепестки – пустая трата времени, хвастовство, маскарад. Как это биологи говорят? Бесполый. Бесполый одуванчик. Как и рои мошек, кружащиеся летом над водой, если уж такой пошел разговор. Невольно вспомнишь Льюиса Кэрролла, подумала миссис Биксби, – мошки, одуванчики и зубные врачи.
– Спасибо, дорогой, – сказала она, беря мартини и усаживаясь на диван с сумочкой на коленях. – А ты чем занимался вчера вечером?
– Остался в кабинете и приготовил несколько пломб. А потом привел счета в порядок.
– Слушай, Сирил, я думаю, тебе уже давно пора другим поручать делать за тебя черную работу. Это ниже твоего достоинства. Почему ты не заставишь техника готовить пломбы?
– Я предпочитаю делать это сам. И очень горжусь своими пломбами.
– Знаю, дорогой, и думаю, они просто замечательны. Это лучшие пломбы на всем свете. Но я не хочу, чтобы ты истязал себя. А почему Палтни не занимается счетами? Это ведь отчасти ее работа, не так ли?
– Она занимается ими. Но мне сначала приходится самому составлять на все расценки. Она не знает, кто богат, а кто нет.
– Прекрасное мартини, – сказала миссис Биксби, ставя свой стакан на столик возле дивана. – Замечательное.
Она раскрыла сумочку и достала носовой платок, будто собралась высморкаться.
– Кстати! – воскликнула она, увидев квитанцию. – Я забыла тебе кое-что показать. Я только что нашла это в такси. Тут есть номер, и я подумала, что это, наверное, лотерейный билет, поэтому оставила у себя.
Она протянула клочок плотной коричневой бумаги мужу, он взял его и начал тщательно осматривать со всех сторон, будто вызывающий подозрения зуб.
– Знаешь, что это такое? – медленно спросил он.
– Нет, дорогой, не знаю.
– Это закладная квитанция.
– Что?
– Квитанция, выданная в ломбарде. Тут есть и фамилия оценщика, и адрес – где-то на Шестой авеню.
– О, дорогой, я так разочарована. Я-то думала – выигрышный билет.
– Для разочарования нет причин, – сказал Сирил Биксби. – По правде, это весьма любопытно.
– А что тут может быть любопытного, дорогой?
Он начал объяснять ей в подробностях, что такое закладная квитанция, особо отметив то обстоятельство, что тот, кто является обладателем билета, имеет право требовать вещь. Она терпеливо слушала, пока он не закончил лекцию.
– Думаешь, стоит ее потребовать? – спросила она.
– Во всяком случае, стоит узнать, что это. Видишь, здесь стоит сумма в пятьдесят долларов? Знаешь, что это означает?
– Нет, дорогой, а что это значит?
– Это означает, что вещь, о которой идет речь, почти наверняка представляет собой что-то ценное.
– То есть она стоит пятьдесят долларов?
– Наверное, больше пятисот.
– Пятьсот долларов!
– Разве ты не понимаешь? – спросил он. – В ломбарде никогда не дают больше десятой части настоящей стоимости.
– О господи! Никогда этого не знала.
– Ты многого не знаешь, моя дорогая. А теперь послушай меня. Имея в виду, что здесь нет фамилии и адреса владельца...
– Но что-то ведь указывает на то, кому это принадлежит?
– Нет. Так часто делают, когда не хотят, чтобы знали, что человек был в ломбарде. Этого стыдятся.
– Значит, ты полагаешь, мы можем оставить ее у себя?
– Разумеется, оставим. Теперь это наша квитанция.
– Ты хочешь сказать – моя, – твердо проговорила миссис Биксби. – Это ведь я нашла ее.
– Моя дорогая, какое это имеет значение? Главное – мы теперь вправе пойти и выкупить вещь, когда пожелаем, всего лишь за пятьдесят долларов. Как тебе это нравится?
– О, как интересно! – воскликнула миссис Биксби. – По-моему, это страшно любопытно, особенно когда не знаешь, что это такое. Это может быть все что угодно, не правда ли, Сирил! Абсолютно все что угодно!
– Конечно, хотя, скорее всего, либо кольцо, либо часы.
– А если это настоящее сокровище, как будет замечательно! То есть что-то по-настоящему старое, как, например, красивая старинная ваза или римская статуя.
– Это может быть все что угодно, моя дорогая. Нам нужно лишь набраться терпения, а там посмотрим.
– Потрясающе интересно! Дай мне квитанцию, и я в понедельник прямо с утра помчусь туда и все узнаю!
– Думаю, лучше мне это сделать.
– Ну уж нет! – вскричала она. – Позволь это сделать мне.
– Я думаю иначе. Я заберу ее по дороге на работу.
– Но это же моя квитанция! Прошу тебя, позволь мне, Сирил. Почему ты думаешь, что только тебе хочется повеселиться?