Когда я подбежал к ней, она вцепилась лапой в кусок шкуры кролика, пытаясь схватить ее пастью, но ей мешал намордник. Другие собаки, с трудом дыша, подбежали к ней и неожиданно все набросились на «кролика», тогда я схватил ее за шею и оттащил в сторону, как говорил Клод, потом повалился вместе с ней на траву, обхватив обеими руками. Хозяева других собак также принялись не без труда разбирать своих питомцев.
Тут, с трудом переводя дух, подоспел Клод. Он даже говорить не мог от волнения, лишь отдувался, стягивая с Джеки намордник и надевая ошейник и поводок. Мистер Физи тоже был здесь. Он стоял подбоченившись. Он поджал свой круглый ротик, и тот сделался похожим на шляпку гриба. Два глаза-камеры снова принялись пристально изучать Джеки с головы до пят.
— Значит, разыграть меня решил, так? — сказал он.
Клод наклонился над собакой и вел себя так, будто ничего не слышал.
— Чтобы после этого я тебя здесь не видел, понял?
Клод продолжал возиться с ошейником Джеки.
Я услышал, как кто-то позади нас говорит:
— Этот плосколицый мерзавец на этот раз обвел старика Физи вокруг пальца.
Кто-то рассмеялся. Мистер Физи ушел. Клод выпрямился и направился вместе с Джеки к мотальщику в синем пиджаке, который сошел с платформы.
— Сигарету, — сказал Клод, протягивая пачку.
Тот взял сигарету, а вместе с ней и свернутую пятифунтовую банкноту, которую Клод держал между пальцами.
— Спасибо, — сказал Клод. — Большое спасибо.
— Не за что, — ответил мотальщик.
Затем Клод повернулся в мою сторону:
— Все деньги поставил, Гордон?
Он подпрыгивал на одном месте, потирая руки и похлопывая Джеки, а губы его, когда он задал мне свой вопрос, дрожали.
— Да. Половину на двадцать пять, половину на пятнадцать.
— О господи, Гордон, это чудесно. Погоди здесь, пока я схожу за чемоданом.
— Возьми с собой Джеки, — сказал я, — и сиди в машине. Увидимся позже.
Около букмекеров на этот раз никого не было. Я был единственным человеком, который пришел получить какие-то деньги. Я шел танцующей походкой, меня всего прямо распирало от восторга. Сначала я подошел к первому букмекеру, человеку с пылающим лицом и остатками чего-то белого на губах. Остановившись перед ним, я принялся неторопливо искать в пачке два его билета. Его звали Сид Прэтчетт. На доске крупными золотыми буквами на розовом фоне было написано: «Сид Прэтчетт. Лучшие шансы в Мидлендс.[57] Быстрое разрешение спорных вопросов».
Я протянул ему первый билет со словами:
— С вас семьдесят пять фунтов.
Это прозвучало настолько приятно, что я произнес то же самое еще раз, будто то была строка из песни.
— С вас семьдесят пять фунтов.
Я и не думал потешаться над мистером Прэтчеттом. Он мне начинал нравиться, и даже очень. Мне было жаль, что ему придется расстаться с такими большими деньгами. Но я надеялся, что его жена и дети от этого не пострадают.
— Номер сорок два, — сказал мистер Прэтчетт, поворачиваясь к своему помощнику, который держал в руках толстый блокнот. — Сорок второй хочет семьдесят пять фунтов.
Пока помощник водил пальцем по столбикам ставок, мы молчали. Он дважды провел пальцем по столбикам, потом посмотрел на своего босса и покачал головой.
— Нет, — сказал он. — Выплаты не будет. Этот номер поставлен на Улитку.
Не слезая с ящика, мистер Прэтчетт наклонился и заглянул в блокнот. Казалось, слова помощника насторожили его, и на огромном пылающем лице появилось выражение озабоченности.
«Ну и дурак же этот помощник, — подумал я. — Да сейчас, наверное, и мистер Прэтчетт скажет то же самое».
Но когда мистер Прэтчетт повернулся ко мне, в его сузившихся глазах появилась враждебность.
— Послушай-ка, Гордон,[58] — тихо произнес он. — Давай не будем. Ты ведь отлично знаешь, что ставил на Улитку. Так в чем же дело?