Но невозмутимый Том отвечает на угрозу рядом простых императивов: «Ну–ка, выходи скорей…», «Уходи отсюда прочь…», «Не скреби моих дверей, не сверкай очами…», «Уходи обратно спать в свой Курган зеленый…», «…убирайся живо». И Навье убирается. Отделавшись от него и от его угроз, Том идет дальше — возвращается к реке, чтобы похитить Златовику, увести ее от ее безымянной матери, которая прячется «в речном иле», и сыграть свадьбу. Бормотание ведьм и леших, скребущихся за дверью, не омрачает свадебной ночи, и стихотворение кончается на том, что поутру Златовика расчесывает волосы, а Том колет во дворе ивовые сучья на растопку.
По словам Златовики, Том — «Хозяин», иными словами, ЧТО он такое на самом деле, узнать нельзя, известно только, что он ДЕЛАЕТ: господствует.
Второе главное качество Тома — естественность. Даже в его манере говорить есть что–то непосредственное. При этом многие его речи не имеют вообще никакого смысла. Первое, что слышат от него хоббиты, еще прежде чем Том показывается в поле их зрения, — просто набор слов. А что такое все эти «Хей дол!», «Дили–бом!» и «Лес–лесок–лесочек», как не примеры элементарной «назывательности» и «ономатопоэтичности»[200]? Зачастую Томовы песенки — просто немудреный перечень названий и качеств. Время от времени сквозь «гуторок» Тома пробивается «наверное, самый древний язык на свете, только и умевший, что дивиться да восторгаться». Но, хотя хоббиты и не понимают этого языка, смысл песен Тома до них доходит, как доходит и смысл песни дождя, которую поет Златовика, хотя слов в этой песне они не различают. А когда Том дает чему–либо или кому–либо (например, хоббичьим пони) имя, то имя это словно прирастает; так, хоббичьи пони уже до конца своей жизни не отзывались больше ни на какие имена, кроме тех, которые дал им Том. Здесь слышится эхо древнего мифа об «истинном языке», в котором для каждого слова есть своя вещь и для каждой вещи — свое слово, и где «означающее» естественно властвует над «означаемым». Тут нам снова напоминают о языке, «изоморфном к реальности»(189)[201]. По–видимому, именно этот язык и его свойства дают Тому власть над его маленьким мирком. Том — не только всем певцам певец. Возникает впечатление, будто он вообще не знает, что такое проза, или еще не «опустился» до прозы. Многое из того, что он произносит, напечатано Толкином в виде стихов, но все остальное тоже можно прочесть как стихи, написанные, как правило, трехстопным хореем(191) — взять хотя бы его последнее, как бы «прозаическое» обращение к хоббитам: «Том даст совет, а там — дело за удачей. / Через шесть с немногим верст — Бри–гора, под нею — / окнами на запад — Бри, малое селенье. / Слышали небось про Бри?» — и так далее.
Сложная система ударений в речах Бомбадила немного напоминает ту, что была принята в древнеанглийском стихе (позже Толкин ввел его во «Властелина» под видом роханских песен). Но еще больше напоминает она, эта система, строй так называемой древнеанглийской «прозы», которую издатели до сих пор не решаются назвать стихами. Дело в том, что, хотя в ней есть определенный ритм (что нехарактерно для прозы), в ней нет ничего нарочитого или искусственного (то есть характерного для стихов). Хоббиты в доме Бомбадила и сами начинают говорить стихами: «Вскоре гости неожиданно для себя обнаружили, что распевают веселые песни, — словно петь было проще, чем разговаривать».
Итак, Том Бомбадил бесстрашен. В некотором смысле он представляет собой образ искусства, еще не тронутого порчей. Элронд сообщает, что Бомбадила именуют также «Иарваин Бен–Адар… старейший и безотчий». Подобно Адаму, тоже не имевшему отца, он «никого не зовет своим отцом». Подобно первым потомкам Адама, он не подвержен проклятию вавилонского смешения языков, и язык, на котором он говорит, внятен всякому. Странно, правда, что эпитет «старейший» Том разделяет с другим персонажем «Властелина Колец» — Фангорном, энтом, которого Гэндальф характеризует так: «…это… старейший из энтийских патриархов, да и не только из них: старше его среди обитателей нынешнего Средьземелья вообще никого не сыщешь». Казалось бы, непоследовательность. Однако непоследовательности не будет, если мы допустим что Тома нельзя назвать «живым» в нашем смысле этого слова, как нельзя назвать «мертвыми» Назгулов или Навье. В отличие от древнейших живых существ Средьземелья Том не рождался. По–видимому, он жил в этом краю еще до пробуждения эльфов — просто как часть Творения, как естественная эманация сотворенного мира. В старых текстах встречаются намеки на возможность подобной идеи. Древнеанглийская поэма «Грехопадение»[202], первоначально написанная по–древнесаксонски, называет Адама self–sceafu guma, что, скалькировав, можно перевести как «сам себя слепивший человек». Современные переводчики предпочитают что–нибудь вроде «сам себя обрекший», а словарь Босуорта и Толлера дает вариант «сам собою родившийся»(192). Адам, конечно же, родился не «сам собою». Но Толкин мог задуматься — какая же реальность стоит за словом self–scufte? Ко всему прочему, он наверняка много размышлял над образом странного Зеленого Рыцаря, бросившего вызов сэру Гавэйну (Толкин редактировал поэму «Сэр Гавэйн и Зеленый Рыцарь» в 1925 г.)[203]. Как и Том Бомбадил, Зеленый Рыцарь совершенно невозмутим, а по цвету и росту очень подходит на роль lusus naturae («духа природы»). Образ Зеленого Рыцаря побудил многих критиков отождествить его с дикими и холодными землями, откуда он явился в мир людей. Поэт уважительно, но с некоторой неуверенностью величает его an aghlich mayster — «страшный господин»(193). Зеленый человек, нерожденный человек, человек, «родившийся сам собою». Но что его породило? Очевидно, сама земля. Том Бомбадил — это genius loci, «дух места». Но в случае с Томом Бомбадилом locus — «место» — это не бесплодные просторы Пеннинских пустошей из «Сэра Гавэйна», а заросшая ивами речка, каких в Средней Англии сколько угодно, — та же долина Темзы, например. А Том Бомбадил, по словам самого Толкина, — это «дух (постепенно исчезающий) окрестностей Оксфорда и Беркшира»(194).
189
То есть не просто основанном на звукоподражании и не условном, но неким сложным образом отражающим внутреннюю структуру реальности. —
191
В оригинале вдобавок, как правило, с мужским окончанием. Мы опускаем здесь это наблюдение Т. Ш., так как в нашем переводе ритмическая структура этого хорея несколько усложнена — охончание может быть и мужским, и женским, безударная стопа иногда заменяется паузой, а иногда спондеем (несет дополнительное ударение), что, впрочем, происходит иногда и в английском оригинале, где главный признак ритмизованной речи Бомбадила — это все же наличие в строке двух основных ударений. —
193
Слово