Ну что поделать – я и правда очень люблю хорошие стихи. Как и хороший коньяк – примерно в такой же степени. А ещё могу продолжить сравнение: как в коньяке я легко различу самую слабую нотку сивушных масел (да, такое случается, даже среди хороших напитков может попасться вдруг!) – так и в стихах мой слух ужасно режет любая фальшь и всякий пафос. И даже у Гумилёва порой это бывает. Но – пусть.[46]
Кончено время игры,
Дважды цветам не цвести.
Тень от гигантской горы
Пала на нашем пути.
Область унынья и слез –
Скалы с обеих сторон
И оголенный утес,
Где распростерся дракон.
Острый хребет его крут,
Вздох его – огненный смерч.
Люди его назовут
Сумрачным именем: Смерть.
(Тут надо обязательно сделать паузу и обернуться к северу, туда, где Откликной гребень – «острый хребет его крут», но сейчас не виден нам, он за деревьями. И скорее всего, скрыт тучами. Но каждый из сидящих здесь легко вообразит сейчас очертания этого дракона!)
Что ж, обратиться нам вспять,
Вспять повернуть корабли,
Чтобы опять испытать
Древнюю скудость земли?
Нет, ни за что, ни за что!
Значит, настала пора.
Лучше слепое Ничто,
Чем золотое Вчера!
Вынем же меч-кладенец,
Дар благосклонных наяд,
Чтоб обрести, наконец
Неотцветающий сад.
– Ну вот, я же вам говорил, что будет много пафоса. Ладно. Наливайте ещё по одной.
– Мы-то нальём. Но тогда с тебя ещё один стих. – сказал Денис.
– Ладно. Но теперь уж точно последний.
Я принял рюмку, подержал в ладонях. Коньяк не пьют холодным. Чтобы раскрылся букет напитка – его надо немного согреть. А ночами-то уже прохладно. Если у нас дома начало октября – это самое «бабье лето», то здесь – уже глубокая осень…
А почитаю-ка я стихи о далёких южных странах! Тем более, что знаю одно, в котором нет ни смерти, ни пафоса, один сплошной позитив. И даже некоторая самоирония – отличная приправа для этого вечера. Стих называется «Гиппопотам»:[47]
Гиппопотам с огромным брюхом
Живет в Яванских тростниках,
Где в каждой яме стонут глухо
Чудовища, как в страшных снах.
Свистит боа, скользя над кручей,
Тигр угрожающе рычит,
И буйвол фыркает могучий,
А он пасется или спит.
Ни стрел, ни острых ассагаев, –
Он не боится ничего,
И пули меткие сипаев
Скользят по панцырю его.
И я в родне гиппопотама:
Одет в броню моих святынь,
Иду торжественно и прямо
Без страха посреди пустынь.
121. Шатун.
Право на личную жизнь.
В поселок Зареченский мы вернулись уже затемно. И к счастью – опять без приключений. Почти. Парочка зомби всё же выбралась из-за ограждения парковки, пока мы были у магазинов. Они нам навстречу шли, по дороге. Так что я особо не раздумывал – разогнал «баржу», да и сбил их бампером. Нечего на них дефицитные патроны тратить. А бампер у «Волги» железный, ничего ему не будет. Да и машину эту мы не собираемся долго использовать – максимум, завтра ещё покатаемся, как бензин кончится – бросим.
Ворота нам на этот раз открыли быстро – там в роли привратников уже какие-то новые мужички сидели, тоже из местных. Тут у них, оказывается, довольно много народа в посёлке. Повезло, что начало эпидемии пришлось на выходные дни: многие отдыхали дома, участками занимались, хозяйством. Точных цифр нам никто не скажет, разумеется, но я думаю – с тысячу человек живых в посёлке наберется.
Были, конечно, и жертвы среди жителей, особенно поначалу всей этой кутерьмы. Тогда ещё не всем было понятно – что за угроза, откуда. И прежде, чем все ходы-выходы в посёлок перекрыли, зомби сюда захаживали. Ну а известно уже: где один мертвяк появился, там вскоре и несколько будет. Так что гибли люди целыми семьями. Самых первых обернувшихся – успевали упокоить соседи, кто чем: вилы шли в ход, прочий садово-огородный инструмент… Оружия-то немного в посёлке, использовали, что есть под рукой.
Кого-то спалили вместе с домом – но вовремя сообразили, что этак можно и весь посёлок сжечь. Дома-то сплошь деревянные, посёлок старый, ещё до войны здесь участки нарезали. Есть, правда, несколько каменных двухэтажных домов местных «олигархов». Но и то, скорее в шутку их так называют. Всё же это не дворцы, как на Рублёвке. Настоящих олигархов здесь не было отродясь, народ в основном рабочий живёт. Даже названия улиц звучат очень по-советски: Пролетарская да Красноармейская, Спартака да Демьяна Бедного, а ещё улицы Труда, Красная и 8-го Марта…
46
Стихотворение «В пути» написано Н.Гумилёвым в 1908 или 1909 году – то есть, это раннее творчество молодого поэта. Возможно, поэтому Рыбаку слышится некая фальшь и ложный пафос. Стихи, и правда, не самые лучшие у Гумилёва. (Примечание редактора)
47
Самое забавное, что «Гиппопотама» можно даже петь на мотив «Романса» - того, что пел Николай Носков постом выше. Размер-то стихотворный - тот же самый. Вот такая ирония! (Примечание Рыбака)
А ещё это стихотворение из сборника «Чужое небо» 1911 года является поэтическим переводом с французского – Николай Гумилёв перевёл стихи Теофиля Готье. Странно, что Рыбак об этом не знает. (Примечание редактора)