— Семен, входи, входи! — крикнул ему Костик. — Вот есть у меня верный друг, который навещает каждый день.
— Жрецу искусства — мой… — войдя, проговорил Золотарев, но осекся. — Ого, да здесь Аркадий! Каким ветром, Аркашка?
— Шляюсь…
— И то дело. Что-то вид у тебя, как у петуха. В общем, гром-труба вид, — заметил он, пуская в ход любимое выражение самого Аркадия.
— С Павловским поговорил.
— О чем же?
— О морально-этических проблемах, — вежливо заметил Костик.
— Ну, не может быть! Аркадий не из тех людей, которые напрасно убивают время. А ты все работаешь? — Семен с негодованием взглянул на Костика. — Снимай свою рясу, надо совесть знать. Мы преодолели предпоследнюю гору и теперь в долине набираемся сил для штурма последнего, самого трудного рубежа. Немного газетно, но зато образно, как и подобает десятиклассникам, будущим выпускникам. Я предлагаю пойти погулять. Утро-то какое!
Предложение было принято, и после того, как Костик показал Золотареву новую картину и описал со знанием дела все ее тонкости и детали, они отправились гулять.
ЕФИМ КИСИЛЬ — ЧЕЛОВЕК ОПРЕДЕЛЕННЫХ ИДЕАЛОВ
За рекой Чесмой, над авиационным заводом, в безбрежном поднебесье стремительно мелькали сверкающие под солнцем «ястребки»[24]. Сегодня они поднимались с земли целыми группами и, расходясь веером, кувыркались в вышине, точно радуясь яркому летнему дню.
Остановившись на откосе, над спокойной Чесмой, Юков, Павловский и Золотарев с замирающими сердцами следили, как один из «ястребков» падал, демонстрируя ложную гибель, затем снова устремлялся в небо, снова падал и опять устремлялся ввысь.
— Лиха-ач! — изумленно протянул Костик.
— Не лихач, а мастер своего дела! — решительно возразил Семен.
— Да, — подтвердил Аркадий, — это не просто лихость. Это в бою здорово поможет. Они покажут тем, кто к нам осмелится сунуться! — И он добавил с восторгом: — Вот это работа!
— Работа замечательная! — негромко произнес за спиной Юкова глухой голос.
Аркадий оглянулся и узнал человека, знакомого в Чесменске почти каждому мальчишке. Этот человек остановился в трех шагах от школьников и из-под полей грязно-серой шляпы, похожей на блин, глядел в небо. На его мятом, словно наспех вылепленном из сырого теста лице, в мягком рыжем пуху, в дряблых складках по обеим сторонам рта, сейчас лежало выражение какой-то собачьей подобострастности.
Это был ходячий анекдот Чесменска. Ефим Кисиль или просто Фима. Говоря Фима, люди подразумевали — Фима-дурачок, хотя из соображений тактичности никто, кроме ребятишек, не осмеливался в глаза назвать дураком этого крупного неряшливого мужчину. По профессии сапожник, он по преданиям, когда-то был незаурядного ума человеком, но «свихнулся» и мало-помалу из Ефима Назаровича превратился в Фиму-сапожника. Где он родился, где жил раньше, как, когда и почему «свихнулся» — никто не знал. В Чесменск он приехал с бумагой о душевном расстройстве; только врачи понимали эту бумагу — такие там были замысловатые медицинские выражения. В городе он сразу же прославился своими странностями: зимой ходил с непокрытой головой, изумляя людей рыжей гривой волос; летом носил теплую шляпу, набитую окурками; в дождь шлепал без галош, кончался дождь — надевал галоши; говорил путаные речи, обращаясь к дереву или к зданию, причем всегда вокруг него собиралась толпа народа. Любил он важно, с пустым портфелем, пройтись по городу, часто пристраивался к какому-нибудь известному городскому хозяйственнику и с глубокомысленным видом заводил разговор о стройматериале или хлебе. Считалось, что жил он в домике на улице Красина, но на самом деле его «дом» был везде: и в поле под копной, и под стенами завода, и под мостом. Его часто видели пьяным.
Юков был хорошо знаком с ним. Они не раз сидели где-нибудь на обрыве реки и дружески беседовали. Юкова забавляла высокопарность суждений Фимки, витиеватость его речей. Золотарев Фиму не замечал. Павловский презирал сапожника и старался держаться от него подальше. Как только Фима ввязался в разговор, он скривил лицо и отвернулся.
— Так, значит, Фима, замечательная работа? — весело спросил Аркадий.
В ответ на это Фима широко улыбнулся и сказал:
— Погодка великолепная, изумительная!
— Я говорю об истребителях, а он «погодка». Видишь, как летают? — Аркадий горделиво кивнул головой в небо.
Фима искоса взглянул на штурмующие высь машины и продолжал: