Отец и сын рассмеялись.
— Кажется, я совсем состарился. Голова как прогорелый казан[9] стала.
— Почему так говоришь, отец?
— Как же… За что я, дурной, осерчал на Григорь Степаныча, когда он гнал к тебе? Большое спасибо ему надо сказать. И я скажу. Завтра скажу, ага…
Сын улыбнулся:
— Что спешишь, отец? Так долго не был…
Старик вернулся в тайгу, и она показалась ему совсем иной, чем была раньше. Дремотная жизнь уже не радовала. В ушах стоял шум машин, а перед глазами колыхались нивы, шуршало зерно. Сенюш и раньше знал об этой большой жизни, но тогда ему казалось, что она где-то очень далеко, а она, оказывается, пришла совсем близко. А почему она сюда не идет? Андрей говорил, что есть пшеница, которая быстрей ячменя вырастает. Надо ее сеять. Пусть в нашей земле много камня и песка, пахать ее трудно. Но ведь есть трактора, есть «каменная мука». Теперь у человека все есть, и все он может. Он может привести большую жизнь на горы, к самым облакам.
Старик поворошил палкой костер, огляделся. Вершины гор еще освещало солнце, а здесь, в ковшеобразной долине, уже смеркалось. В прохладных сумерках таяли камни, кустарник и сарлыки. Сенюш встал, потоптался, разминая онемевшие после долгого сидения ноги. Барс тоже встал, позевывая, посмотрел на хозяина, будто спрашивая: «Что, разве пора к реке?»
— Пора, ага, — сказал Сенюш. — Заночуем у доярок. Глядишь, и Марфа Сидоровна туда завернет. Без дочки дом не манит.
Старик не сказал другу, почему он сегодня изменил своей излюбленной привычке — ночевать в лесу. Разве плохо сидеть с Барсом у костра, пить чай и слушать, как, ломая кусты и фыркая, пасутся невидимые в темноте сарлыки, как над головой дремотно шепчет что-то старый кедр и нет-нет да и уронит липкую смолистую шишку? Хорошо, очень хорошо ночевать в тайге, но сегодня пастуху захотелось побыть среди людей.
Глава вторая
На станциях и разъездах в вагон, где сидела Клава, поспешно втискивались отягощенные багажом пассажиры. Чем ближе к конечной станции, тем их больше. Давно уже не стало свободных мест, а народу все прибывало. Многие запросто устраивались в проходе на своих чемоданах, мешках и узлах.
— Недалеко, доедем.
Беззастенчиво притиснутая в угол толстой женщиной, Клава не могла пошевельнуться. Вокруг шумно разговаривали и смеялись, но о чем говорили и над чем смеялись — Клава не понимала. Ей было невыносимо душно. Хотелось оттолкнуть бесцеремонную тетку, выскочить из вагона и бежать, бежать неизвестно куда. Однако, когда поезд остановился и все пассажиры, задевая друг друга вещами, устремились к выходу, Клава осталась на месте. Будто очнувшись, она впервые подумала: «Почему я не зашла в приемную комиссию? Надо было узнать. Хотя что узнавать? Бесполезно… Документы пришлют. Плохо, что Игоря не увидела. Вот как получилось: утешала его, а сама…»
Клава взяла чемодан и вышла. Ветер и мелкий, сеющий дождь приятно освежили лицо.
На маленькой замощенной камнем площади у вокзала стоял автобус. Клава попыталась в него войти, но свободных мест не оказалось. Отойдя в сторону, она тупо смотрела, как мелкие капли дождя кропят черную обивку чемодана.
Автобус ушел. С чемодана сбегали струйки воды. «Почему он вчера не пришел? Или ему все равно? Самого приняли… Хотя он не такой… Не такой? Откуда это известно? Я очень мало знаю Игоря. Нет, что случилось? Почему он все-таки не пришел?» — мучилась Клава в раздумье. Девушке казалось, что, если она решит этот вопрос, ей будет легче.
— Клава, что ты тут мокнешь? Опоздала в автобус? Как съездила?
Клава, подняв голову, увидела своего соседа Федора Балушева.
— Да вот… не могла… Мест не было… — сказала девушка и подумала: «Все теперь будут спрашивать: «Как с институтом? Сдала? Зачислили?»
Но Федор ничего не спросил. Он поднял ее чемодан, взял девушку за локоть и повел к стоявшей за сквером грузовой автомашине.
— А мы за товаром приезжали. Боря, принимай гостью! — крикнул Балушев шоферу. — В середку, Клава, теплее будет.
Федор бойким многословием старался отвлечь Клаву от горьких дум, развеселить. Захлопнув дверцу кабины, он подтолкнул девушку локтем, указал ей взглядом на верхний угол, где качалась привязанная вниз головой игрушечная корова.
— Чистопородная симменталка. Приходи теперь за молоком. Иринка отпустит, сколько душе желательно.
Клава кивнула и ничего не сказала.
Федор тоже замолчал. В молчании проехали город.