«Он между нами жил…»
О Юло Соостере[19]
Впервые я услышал это имя в начале шестидесятых. Возможно, еще до того, как состоялась знаменитая выставка в Манеже. Знаменитая как минимум по двум причинам.
Прежде всего, как образцовая провокация: тогда руководство Союза художников предложило в рамках Всесоюзной выставки живописи советских художников выставить свои работы нескольким молодым художникам из тех, кого числили наиболее заметными фигурами так называемого андеграунда. Предложение это имело целью устроить показательный разгром художников-нонконформистов. Прибывшему на выставку в сопровождении свиты партийных начальников Никите Хрущеву были предъявлены работы отщепенцев, своим творчеством опровергающих незыблемые устои социалистического реализма.
Юло Соостер входил в эту группу. Когда Хрущев, обращаясь к Юло, спросил: «А вы откуда приехали?» — художник ответил со свойственной ему прямотой: «Я приехал из лагеря». Вместе с тысячами репрессированных эстонцев Соостер отбывал срок в Казахстане, где он познакомился со своей будущей женой, послужившей художнику в дальнейшем моделью для изумительных портретов. Лида была москвичкой, и после отбытия срока художник и модель поселились в Москве.
Ну и конечно, тем еще стала знаменита эта выставка, что благодаря высочайшему гневу обрели дополнительную известность имена художников, на которых был обрушен этот гнев. Так, наряду с Робертом Фальком, ранее «широко известным в узких кругах», мы услышали имена Эрнста Неизвестного, Владимира Янкилевского, Юло Соостера, Юрия Соболева, Бориса Жутовского… Впрочем, возможно, я знал о Соостере и раньше от моих друзей, которые успели воспользоваться тогдашней традицией в жизни подпольных художников и посетить его мастерскую в один из «приемных» дней — это была единственная возможность познакомиться с творчеством авангардистов-шестидесятников.
…Как раз тогда мне, выпускнику ВГИКа, предложили сделать дипломную работу на студии «Союзмультфильм». Признаюсь, мне (за небольшими исключениями) не нравились тогдашние мультфильмы. Хотя фильмы эти делались очень талантливыми людьми — я имел возможность убедиться в этом, придя работать на студию, — сила диснеевской традиции, помноженной на непременное сюсюканье и пионерское нравоучительство, была в те времена, казалось, непреодолимой.
После того как мной был сделан первый фильм, «Жил-был Козявин», я принялся за постановку «Стеклянной гармоники». Музыку к фильму написал Альфред Шнитке… А художников, не испорченных штампами, я намеревался приглашать «со стороны». И мне невероятно повезло: можно сказать, перст судьбы остановил мой выбор на Соостере. Другим был Юрий Нолев-Соболев. Хотя среди кандидатов на эту роль были блистательные имена: В. Янкилевский (с которым я впоследствии сделал два фильма), Н. Двигубский, А Бойм, М. Ромадин… Даже великий старик Александр Григорьевич Тышлер согласился было на эту работу при условии, что я дождусь его возвращения из летней поездки в Верею. Но ждать не было возможности…
Первая моя встреча с Соостером произошла на подоконнике знаменитого дома страхового общества «Россия» на Сретенском бульваре, на чердаке которого Юло строил себе мастерскую. А попав вскоре в эту мастерскую, я был буквально поражен тем, что увидел.
Первое, что поражало, — уровень свободы, не признающей никаких ограничений в выборе тем, сюжетов, мотивов, техники исполнения и т. д. И это при том, что Соостер считался, да и являлся мастером работы на заказ: им были оформлены десятки книг для детей и для взрослых, в том числе сборник рассказов Рэя Брэдбери, иллюстрации к которому сразу были признаны среди профессионалов хрестоматийными.
Несколько холстов находились в работе одновременно, и, заходя в мастерскую регулярно, я становился свидетелем их роста, как если бы это были дети, чье развитие отмечается не только внешними признаками, но какими-то внутренними преображениями: менялись зоны свечения, акценты, инструментовка… Любимые Соостером мотивы — можжевельники, яйцо, рыбы, водоросли — имели бесчисленное количество трактовок, как если бы одно и то же сочинение исполнялось гениальным музыкантом на различных инструментах, в различных ритмах, наконец, в помещениях с различной акустикой.
Второе, что меня поразило, — неслыханная техническая оснащенность мастера. Он мог писать с равным успехом маслом и гуашью, акварелью и темперой, рисовать карандашами и тушью, пером, кистью, черенком, пальцем. Недаром еще в таллинской юности он учился у знаменитых наследников парижской школы живописи…