Коллаж с фотопортретом Ю. Соостера из фильма «Пейзаж с можжевельником» (реж. А. Хржановский).
Слева: Ю. Соостер. Портрет заключенного. Справа: Ю. Соостер. Книжная иллюстрация.
Рисунки Ю. Соостера, использованные в фильме «Школа изящных искусств» (реж. А. Хржановский).
Кафе «Артистическое» в проезде Художественного театра (ныне Камергерском переулке).
Ю. Соболев и Ю. Соостер.
Что воробей помнит об огурце
О Юрии Соболеве[21]
С Юрой меня познакомил Юло Соостер. Я пригласил Юло художником-постановщиком на фильм «Стеклянная гармоника». Он согласился, но сказал, что хотел бы работу разделить с другом — художником Юрием Соболевым. Соболев был фигурой не просто заметной, но знаменитой в московской художественной среде, хотя бы своим участием в известной выставке в Манеже, а также своей деятельностью в качестве главного художника в издательстве «Знание», а затем в невероятно популярном тогда журнале «Знание — сила».
Подготовительный период работы над фильмом совпал с Юриным переездом в новую мастерскую — с Самотеки на островок посреди Садового кольца, ныне занятый подобием сквера, а ранее — рядом неказистых домишек, в полуподвале одного из которых и помещалась Юрина мастерская. Из-за хлопот с переездом мы встречались чаще всего дома у Юры на Бауманской. Я очень любил бывать в этой квартире. Мне нравились Юрины родители — милейшая и добрейшая, миниатюрная, с вьющимися кудряшками незатейливой прически Елена Ефремовна и сдержанно приветливый Александр Абрамович в толстых, почти как у единственного сына, роговых очках.
Уж не знаю, куда уходили родители в те вечера, когда праздновались из года в год 22 августа Юрины дни рождения. Задался этим вопросом потому, что в родительской комнате устраивались танцы, особым энтузиастом которых запомнился Эрнст Неизвестный, довольно неуклюже топтавшийся на одном месте с очередной партнершей и при этом приговаривавший, припевавший под любой мотив одни и те же слова: «Я — гений — Эрнст Неизвестный — делаю что хочу, бываю с кем хочу…»
Меньшая комната, в которой проживал Юра с женой Ритой, была и спальней, и мастерской, и библиотекой, и фонотекой — у Юры всегда было небольшое, но изысканное собрание пластинок, магнитных записей, а позже — дисков, и наилучшая аппаратура для проигрывания.
На стенах и на палках — работы друзей: живопись Ю. Соостера, графика И. Кабакова, кое-что из мелкой пластики Э. Неизвестного…
К Юре постоянно кто-то приходил, кто-то уходил, кто-то оставался… Когда мы с женой Машей поселились в низине, которой оканчивался Мосфильмовский переулок, где протекала речка Сетунь, а за ней громоздилось нечто вроде шлакоотвала при станции Москва-Сортировочная Киевской железной дороги, я понял, что станция эта напоминает мне Юрину квартиру: постоянное движение в обе стороны, торможение, разгоны, стук колес — нечто, содержащее в себе воспоминанье «…о свойствах страсти, о беззаконьях, / о грехах, бегах, погонях, / нечаянностях впопыхах, / локтях, ладонях…»
Юра умел дружить по-особому с мужчинами и женщинами. И в каждом случае это была дружба неповторимая и отдельная. Женщины были от Соболева без ума.
Для многих из них он был «великий утешитель». Как, впрочем, и для мужчин, когда им это требовалось.
Я не знал собеседника более восхитительного, чем Юра Соболев. Во-первых, он был энциклопедически образован и при этом обладал удивительной способностью делиться своими знаниями необидным для собеседника образом. Не «как же ты этого не знаешь?», но что-то вроде: «Завидую тебе — тебя ждет такое удовольствие от встречи с этим писателем (композитором, художником)!»
Во-вторых, Юра был великим слушателем. Он не просто внимательно тебя слушал, но выказывал такую степень сопереживания, как будто речь шла о чем-то кровно для него важном.
В-третьих, в силу своего такта и врожденной музыкальности, точнее, чувства ритма, — он придавал беседе такие совершенные очертания, ведя ее либо во время прогулки, либо за работой, когда он рисовал что-нибудь (иногда этим «чем-нибудь» могли быть пластмассовые стаканчики, которые он разрисовывал цветными фломастерами), либо просто во время застолья, — сама беседа становилась чем-то похожим на искусство. Прибавьте к этому способность Соболева восхищаться чем-либо даже совсем незначительным в рассказе или поведении собеседника и тем самым повышать (а иногда и завышать) его оценку в собственных глазах. А также удивительную пластичность и обволакивающее обаяние его речи. Причем он общался ровно и на равных с учеными, докторами наук, философами и с подсобными рабочими.
21
Публикуется по: Хржановский А. Что воробей помнит об огурце // Семья и школа. 2009. № 8.