Уверен, что фразу, подобную этой, Александру Зиновьевичу приходилось слышать не раз. И мне хотелось в тот вечер пожелать ему как можно дольше мешать своей интеллигентностью делу догматиков и чинуш, фарисеев и бюрократов всех мастей — делу, которое, боюсь, относится к разряду бессмертных. Но думать об этом не так страшно, когда рядом находятся такие люди, как Александр Зиновьевич Крейн.
А. Кутепов, З. Паперный и А. Крейн на вечере в музее А. С. Пушкина.
На вечере в музее А. С. Пушкина: Н. Эйдельман, А. Крейн, И. Антонова, Д. Журавлев.
«Нужен ли нам Шкловский?»
Я нечасто встречался с Виктором Борисовичем Шкловским, но встречи эти остались или, как сказали бы в позапрошлом веке, впечатались в мою память необычайно ярко. Спасибо за эти встречи судьбе и моему другу Науму Клейману, который, зная о моей подготовке к работе над «Путешествием в Арзрум» А. С. Пушкина, привел меня в дом к Шкловским 23 ноября 1978 года.
Замечу, что встречи эти, заочные, продолжаются и поныне, ибо я нет-нет да и беру с полки «Энергию заблуждения» с памятной надписью «Молодому Хржановскому — ура!» или другую книгу классика, а раскрыв ее наугад, не могу оторваться, живо представляя себе большую голову В. Б., его живые глаза, характерную речь, когда он словно вбрасывал в пространство блистательные по образной выразительности и снайперской точности фразы.
Шкловский был личностью легендарной, и до того, как я с ним познакомился, я пытался составить представление о нем по рассказам, ходившим среди общих знакомых.
От Леонида Захаровича Трауберга я слышал как-то, что он, повидавший на своем веку многих выдающихся людей, выделял среди них троих, а именно: Дмитрия Дмитриевича Шостаковича, Эраста Павловича Гарина и Виктора Борисовича Шкловского.
На вопрос: что же общего между великим композитором, актером уникального дарования и легендарным литератором и ученым? — Л. З. Трауберг отвечал: неповторимое образное мышление. И, вследствие этого, ни на кого не похожая речь.
Я думаю, что это касалось также своеобразных привычек. Например, было известно, что Шкловский, находясь в гостях, любил после застолья мыть посуду. И когда его приглашали в гости, он спрашивал: «А посуду мыть дадите?»
Впервые я увидел Виктора Борисовича в Ялте, в Доме творчества писателей. Наши общие знакомые, Татьяна Александровна Луговская и Сергей Александрович Ермолинский, отдыхавшие вместе с четой Шкловских, пересказывали остроты и описывали эскапады, чинимые иногда Виктором Борисовичем.
Так, гуляя в жаркий день по усадьбе Дома творчества, Виктор Борисович все порывался снять панаму, уберегавшую его могучий череп от солнца. А его жена Серафима Густавовна с такой же настойчивостью надевала на него эту панаму, или, как ее называли Ермолинские, чеплашку.
— Витя, на почве перегрева с вами может случиться солнечный удар! — кудахтала Серафима Густавовна, идя рядом.
Но увлеченный беседой Шкловский никак не реагировал на ее слова и снова сдергивал чеплашку с головы.
— А я говорю вам, Виктор Борисович!.. — в очередной раз взывала Серафима Густавовна.
И тогда Виктор Борисович, остановившись посреди ходьбы, резким, акцентным движением сдернул чеплашку с головы, с размаху шмякнул ее оземь, так что над местом падения взвилось облачко пыли, и воскликнул: «Имею право!!!»
…И вот я в доме у Шкловских.
Войдя в гостиную, я обратил внимание на ее убранство, где…
Лампа Бенуа с узорами из цветного стекла и металлическим плетением бросала слабый свет на потолок, а воздух, струящийся из форточки, степса колебал паутину в углу.
По стенам висели: портрет Мандельштама работы Бруни, два натюрморта Р. Фалька — один с веткой, другой с букетом, и две фотографии, которые я видел воспроизведенными в различных изданиях. На обеих В. Б. был изображен на пляже в обществе Маяковского. На первой В. Б. восседал в позе лотоса, похожий на японского божка, в то время как Маяковский изображал подобие дервиша. На другой лежали с задранными ногами Маяковский, Шкёл[29] и две женщины — все в купальных костюмах по моде того времени.