В тот вечер, о котором я хочу рассказать, с нами был еще один молодой человек, приятель Наума Клеймана, Алеша Наумов.
Я напрягал свое внимание, стараясь запомнить как можно подробнее все, что говорил в тот вечер Виктор Борисович, и, придя домой, записал эту беседу.
В.Ш.: Какие у вас дела ко мне? Начнем с младших. Вам сколько лет?
А. Н.: Девятнадцать.
В. Ш.: Хорошо. Я давно не видел людей младше тридцати лет.
А.Н: Виктор Борисович, я хотел спросить у вас — вы, насколько мне известно, встречались со многими из поэтов двадцатых годов…
В. Ш.: Кто именно вас интересует? Я не знал Зинаиду Гиппиус[30]. Плохо был знаком с Федором Сологубом. Остальных знал всех. Я жил тогда в Доме искусств в Петрограде. Там жили: Ольга Форш (она была сумасшедшая, милая сумасшедшая), Грин, Мандельштам. (Возвращаясь к фигуре Мандельштама позже, В. Б. рассказывает историю про то, как Мандельштам, которому не в чем было ходить в питерскую стужу, срезал сукно с бильярдного стола (вот сюжет гоголевской «Шинели», преломленный в советскую эпоху) и всем пришлось сказать, что это был совместный поступок.) Мандельштам был большой ребенок. У него была привычка сочинять вслух. Целыми днями мы слышали что-нибудь вроде: «Москва шумит зеленым телеграфом».
А Н.: А Ходасевича вы знали?
В.Ш.: Ходасевича знал. Про него говорили: «любимый поэт тех, кто не любит поэзию». Красивый был человек. И очень несчастный. В любви несчастный.
А Н.: А Георгия Иванова знали?
В. Ш.: Как же! Он был любовником Михаила Кузмина. Я не мог не знать их. Мы все были вместе. Это сейчас появился обычай жить норами. А раньше жили стаями. Жизнь нельзя сервировать на одного человека. Это были интересные люди. Есенин был интересный человек. Он, видимо, читал по-французски. Знал Бодлера, Верлена…
Позже В. Б. вспоминает о том, как он был гостем внучки Толстого, Софьи Андреевны, впоследствии жены Есенина… (Далее я записал со слов Виктора Борисовича рассказ о том, как появился официант с бутылкой, но о месте и времени действия этого рассказа я могу лишь сделать предположение. Очевидно, это случилось тогда, когда темы беседы были исчерпаны и Серафима Густавовна, жена Шкловского, пригласила нас к столу, где уже стояла откупоренная бутылка красного вина, рядом лежал оригинальной формы штопор… Когда дело дошло до разливания вина по бокалам, Виктор Борисович продолжил монолог об официанте, монтируя при этом в одном повествовании несколько времен.)
В. Ш. (отказываясь от вина): Я не пью. Я действительно никогда не пью. Я родился пьяным. Если я выпью, я тут же засыпаю. А этот штопор — с блошиного рынка. Очень удобный. С ним можно спиться. Так вот…
Официант:
— Вам приказано наливать.
— Кто приказал?
— Граф Лев Николаевич. Приказано наливать «по шуму». За вашим столиком тихо. А за другими шумно. Надо, чтобы шум был ровный…
В.Ш.:
— Это как оркестр во время настройки.
Горький был интересный человек. Он усыновил одного молодого человека. Еврея. Зиновий его звали. Зиновий Пешков. Позже тот, кажется, уехал в Шотландию, женившись на какой-то баронессе. Какой человек был Джамбул? Как-то я слышал его стихи. Кругом все не то чтобы смеялись — ревели. Я спросил, о чем речь в этих стихах. Мне сказали — это непереводимо. Это слишком непристойно. Он был очень прямым человеком. Тот человек, который боялся, что Джамбул напишет про него стихи, посылал ему бобровую шапку[31]. Такова была цена за его молчание. Он очень хотел дожить до ста лет. Перевел свой возраст по лунному календарю, но выгадал немного. Уже в глубокой старости решил жениться.
В жены взял очень молодую женщину. Ему говорят: «Это нельзя — ты не можешь». Он говорит: «Я знаю, что могу…»
Тогда дело приняло такой оборот, что от Джамбула потребовали выкуп. И он стал продавать рис на базаре.
Прямо из машины продавал… Однажды он пришел в Союз писателей и говорит:
— Я болен. У меня рак. Мне нужно 20 000 рублей.
Его спрашивают:
— На что такая сумма?
— Хочу построить мазар (могилу).
— Но на это не нужно таких денег.
— Я хочу построить его на перекрестке. И чтобы там была библиотека. И дрова. Чтобы можно было согреться, когда на улице холод, и почитать книгу.
До сих пор лежит неизданный роман Л. Н. Толстого. Я говорю:
— Издайте хотя бы несколько экземпляров. Это оправдает себя. Ваши дети прочтут это.
— Нет…
Вы собираетесь делать «Путешествие в Арзрум»? Прекрасно! Проза Пушкина лишена образности. Она ближе к документальной прозе. Вроде Крашенинникова[32]. После Пушкина это направление никто не стал продолжать.
30
В другом месте разговора В. Б. замечает, что она была баронесса и «имела лошадь» не только в фамилии, но и в гербе. (
31
Я представил себе, что у Джамбула должен был быть специальный сундук, в который он складывает посылаемые ему бобровые шапки. (