Кого только не видела эта кухня, кому не куковала выскакивающая через каждые полчаса из своего домика кукушка!.. Помню за овальным столом уютно поместившихся в нише, словно специально для них сделанной, Ф. Раневскую и С. Мартинсона, А. Гладкова и Л. Трауберга, М. Блеймана и Л. Арнштама, А Папанова, Е. Тяпкину, М. Вольпина, Л. Сухаревскую…
Помню, как «шаркающей кавалерийской походкой», чуть враскачку, выходил из «своей» комнаты (для удобства работы он жил у Гариных, когда писал для них сценарий по шварцевской «Тени») Эрдман, сухопарый, как это положено сатирику, и, сверх положенного, широкоплечий. Помню его афористически точные, порой неожиданные высказывания о тех или иных писателях, актерах, спектаклях.
— Я недавно перечитывал «Клима Самгина» — з-з-замечательная книга, — чуть заикаясь, сообщал Николай Робертович.
— Признайтесь, это в вас говорит комплекс вины за то, что вы уснули, слушая ее в первый раз в гостях у Алексея Максимовича на Капри…
— Я писал тогда: «Самое замечательное в Италии — это русский Горький…»
— И, помнится, добавляли: «…И то, за отсутствием русской горькой».
И Эрдман подробно рассказывал, что и почему понравилось ему в романе Горького…
Все оценки, высказываемые на гаринской кухне, необходимо было обосновывать. Суждения вроде «Хорошо, потому что нравится» здесь не проходили.
Дутые авторитеты, авторы модных новоявленных «шедевров» лопались, как мыльные пузыри, едва их касался заочный суд, чинимый за чаем на гаринской кухне.
— Это же пудель, а не режиссер. Он не знает азбуки ремесла, двум свиньям корм раздать не может — развести элементарную мизансцену, — оценивал Гарин постановщика фильма, «успех» которого был вызван спекуляцией на актуальности темы.
— Не понимаю, как вам может нравиться режиссер, делающий декорацию из орденов! Это же убожество, чистейшей воды формализм! — спорил хозяин с кем-то из гостей, восторгавшихся недавно увиденным спектаклем.
Или, узнав о том, что какой-то выскочка преподает во ВГИКе: «Где вы учились, а если нигде, то где преподаете?» Все-таки у Эрдмана это точно сказано, не в бровь, а в глаз…
Эта кухня была для многих и домом, и школой, где можно было услышать беседу умнейших мужей (среди которых блистала не устававшая накрывать на стол и потчевать гостей наиумнейшая хозяйка), приютом для страждущих и неприкаянных, импровизированной сценой, зрительным залом, музеем, где со свитком Ци Байши соседствует репродукция Модильяни, а с гравюрами прошлого столетия — изумительные акварели современного художника[10]… И самое удивительное заключалось в том, что при этом она могла оставаться просто… кухней, где дымился «очаг» и педантичная кукушка отсчитывала часы быстротекущей, а казалось, что нескончаемой жизни.
Гарин запомнился всем знавшим его как легендарный молчун. Однако молчание его было необычайно красноречивым.
Конечно, он молчал не потому, что считал это признаком ума (про одного моего приятеля, с которым Гарин познакомился накануне, он сказал: «А этот ваш знакомый, должно быть, умный!..» — «Почему вы так думаете?» — «Потому что молчит…»). В гаринском молчании заключалась какая-то необыкновенная наполненность. Оно было чем-то сродни мейерхольдовскому принципу «предыгры». Кстати будет заметить, что Гарин говорил реже, чем другие, не потому, что умел это делать хуже других, — он был бесподобным оратором. Я запомнил несколько его выступлений — на вечерах памяти Мейерхольда, перед студенческой аудиторией ВГИКа, — в них Гарин блистал и выразительной, как всегда, образной речью, и артистической ее подачей, заразительной возбужденностью. Выступая, он никогда не пользовался микрофоном — видимо, считал это унизительным для профессионального артиста — и не «закреплял» свою фигуру на одном месте — скажем, на трибуне, если таковая была, — но расхаживал вдоль рампы, еще более усиливая воздействие речи, как бы электризуя слушателей.
10
Автором этих работ был художник Владимир Тимирев, пасынок адмирала Колчака. Гарину они были подарены художницей Е. В. Сафоновой, теткой Тимирева. (