Знал бы Женя, чем отзовутся его слова, сказанные полвека тому назад про Шостаковича в связи с моей первой профессиональной работой. Воистину, «нам не дано предугадать…»
Моя память о Жене Чуковском, двигаясь по параболе, объемлет всю жизнь, от первой студенческой работы до трудов сегодняшнего дня.
Кадр из фильма «Жил-был Козявин» (реж. А. Хржановский). 1966 г.
Памятники, конечно, дело приятное — правда, кому их обозревать? — все твои любимые девушки померли, мама — тем более — товарищи — им-то на памятник глядеть смешно…
— Судя по некрологам, плохих людей не было вообще…
— Я, знаете, писал один вариант туда — в печать, а один — для себя. Для совести, как вы говорите…
Сентябрь 1956 года. Я поступил на режиссерский факультет ВГИКа. Нам, первокурсникам, уже показали издали тех, кого институтская молва поместила в первые ряды «подающих большие надежды»: и роммовского студента Андрея Тарковского с третьего курса, и «трех граций» с курса А. П. Довженко — Ларису Шепитько, Иру Поволоцкую и Джемму Фирсову… И неразлучную троицу операторов-третьекурсников (с которыми мы будем снимать свои курсовые работы) — Гошу Рерберга, Сашу Княжинского, Юру Ильенко.
Уже обратили на себя внимание на первых показах актерской мастерской Тамара Семина и Лида Федосеева (за много лет до того, как к ее девичьей фамилии добавилось — Шукшина). А на четвертом этаже, где находятся мастерские художников, среди первых же выставленных работ выделяются те, что подписаны именами ставших вскоре известными, причем не только в кругу кинематографистов, — Валерия Левенталя, Николая Двигубского, Михаила Ромадина, Сергея Алимова, Александра Бойма…
Сценаристам и киноведам выделиться труднее. Но цепочка вроде бы случайностей (вместе едем в автобусе номер два через всю Москву от Манежной площади до ВДНХ, т. е. до ВГИКа; оказываемся соседями в очереди за сосисками с тушеной капустой в институтской столовой…) ведет нас навстречу друг другу. Ну и конечно, волны необъяснимой — а на самом деле очень хорошо объяснимой — симпатии сводят меня с горячим и умным энтузиастом — Наумом Клейманом и недавним суворовцем Геной Шпаликовым.
Во ВГИКе я обратил внимание на Шпаликова потому, что он был уж очень… красив — нет, это неточное слово, — он был гармоничен и привлекателен не только внешностью, но и тем, как он двигался, то порывисто, то замедленно, как будто воспроизводил своими движениями слышимую лишь ему одному азбуку Морзе.
Меня же, я думаю, Гена отметил потому, что я ходил сначала на костылях (я сломал ногу за две недели до вступительных экзаменов), а потом с тростью. При первом же разговоре выяснилось, что Шпаликов тоже сломал ногу во время батальонных учений. В силу именно этого обстоятельства он был комиссован, и, таким образом, перед ним открылась дорога, чтобы начать новую жизнь — поступить во ВГИК.
(Поступать во ВГИК Гене посоветовал Саша Бенкендорф. Он был, кажется, соседом Гены. Сам он поступил на следующий год на режиссерский факультет, в мастерскую Г. М. Козинцева. <…> Судьба Шпаликова складывалась так, что в нужное время в нужном месте как черт из табакерки появлялся Сашка со своими советами и подсказками. Именно он посоветовал Марлену Хуциеву, когда у того застопорилась работа над сценарием «Заставы Ильича», пригласить Шпаликова.)
Всегда подтянутый, хорошо сложенный, спортивный — Гена играл в волейбол и в футбол, — приученный к аккуратности в одежде (из-под черного свитера всегда выглядывал белый воротничок рубашки), он притягивал к себе улыбкой невероятного дружелюбия и обаяния. И крепким, кратким рукопожатием.
У Гены были маленькие изящные руки. Будь с ним знаком Лермонтов, он наверняка обратил бы внимание на его руки, как обратил наше внимание на руки Печорина.
14
Опубликовано в: Хржановский А. «Шутя, играя и навечно…» // Сегодня вечером мы пришли к Шпаликову: Воспоминания, дневники, письма, последний сценарий / Сост. А. Ю. Хржановский. М.: Рутения. 2018. В настоящем издании текст печатается с авторскими сокращениями.