Заподозрив, что Сет хочет убить и законного наследника Осириса, беременная Исида спряталась в дельте Нила. Там родился ее сын Гор. Как она и опасалась, Сет все же убил его. Исида с помощью магических ритуалов вернула жизнь и Гору тоже, благодаря чему возвысилась по статусу и стала равной великому богу Ра.
Гор отомстил за отца и за себя, восстав против узурпатора Сета. Совет богов принял решение в его пользу: Гор получил корону, Осирис был воскрешен, ибо при взвешивании его сердце оказалось легче пера Маат, и назван правителем царства мертвых и судьей усопших, а Сет был изгнан в пустыню, обреченный обратиться в духа зла, врага Египта.
На стенах храма был изображен Сет, превратившийся из защитника в проклятого и совершенно утративший человеческий облик — с рылом трубкозуба и ослиными ушами. Изображение было чрезвычайно отталкивающим и, как мне представляется, еще более пугающим в свете последующих событий.
Неизгладимое впечатление, произведенное на меня убранством храма, почему-то сопровождалось учащенным сердцебиением и обильной потливостью. Мысли мои путались. Был ли я искателем, как все остальные здесь, и если так, что же я, нет, мы искали среди тайн Древнего Египта? Обещания имеющей ясную цель жизни? Дорогу к ней? Или возможность запечатлеть в письме жизни имя Господа? Конечно, никаких ответов не последовало, но эти вопросы ушли куда-то в глубь подсознания из-за того, что я увидел потом.
Вот панель, изображавшая то самое взвешивание сердца умершего, в ходе которого оценивалось достоинство его жизни. А каково будет достоинство моей жизни? Какова будет ее значимость? И если я размышлял об этом 1-го, в пятницу, то сейчас это занимает меня еще больше.
Изображение соответствовало содержанию 125-й главы «Книги мертвых», где описаны весы Анубиса. На одну чашу клали сердце умершего, на другую — перо истины, принадлежащее Маат. Осирис стоит рядом, чтобы по результатам испытания отправить покойного либо в рай, либо в ад. В последнем случае никчемное сердце скармливалось изображенному под весами Пожирателю, похожему на бабуина. Этот ритуал, взвешивание сердца, был знаком мне по моим предыдущим занятиям, но как сильно поразил он мое воображение: тут и завет Уитмена, выплывший первым делом в моем сознании, и молчаливо толпящиеся вокруг меня божества, и не сводившие с меня глаз адепты. И я повернулся именно к ним, а не к Констанции, которую узнал только по красному цвету ее туфель. Кем были остальные, мне оставалось лишь догадываться.
На полу храма были изображены стороны света, и соответственно им я описываю местоположение адептов. На восточном помосте восседали трое мужчин, одним из них был Биллиам. Их выделяло не только местоположение, но и облачение: они не имели капюшонов, но зато поверх белых балахонов на них были наброшены цветные плащи или мантии. Головные уборы имели те же цвета и представляли собой складчатую ткань, которая откидывалась со лба через голову и ниспадала на плечи.[122] На груди у каждого из этих троих красовалась пластина с изображением божества, с которым они предположительно были связаны: слева направо я узнал Нефтис, Исиду и Тота.[123] Крайний слева держал красный меч, тот, что посередине, — голубой жезл, увенчанный мальтийским крестом. У Йейтса был желтый жезл с шестигранным наконечником, но, в отличие от прочих, он не держал его в руках, ибо, очевидно, его обязанностью было записывать все происходящее.[124] Двух других человек на помосте я не знал. Оба были старше меня на несколько лет, и оба носили бороды — длинные, окладистые, — при этом тот, который находился посередине, был совершенно лыс. Однако я так и не узнал, кто они, ибо после того дня Констанция дважды отказывалась принять меня на Тайт-стрит, а когда наконец я добрался до нее, она не призналась в том, что видела что-то… предосудительное, и, расплакавшись, отказалась назвать мне имена тех, на чьи свидетельства я мог бы опереться. Задавать же вопросы молодому Йейтсу было бесполезно, ибо Сперанца, которой мне еще предстояло во всем этом признаться, говорит, будто ее ирландский поэт живет среди демонов и божеств, находя их в повседневности.[125]
Семь остальных адептов, все в капюшонах, сидели, занимая стратегически важные позиции по всему храму. Один был одет как я: еще один новообращенный? Второй тоже был в белом, как и не имевший капюшона Иерофант, производивший обряд.[126] Остальные были одеты в черное и неотличимы друг от друга, если не считать орудий, которые они держали, или символов, которые они демонстрировали. Констанция, например, размахивала курильницей, окуривая благовониями южную сторону храма.[127] Рядом с Констанцией — у юго-западной стены, возле панели, раскрашенной как ложная красная дверь, подобная тем, какие часто встречаются в египетских гробницах и через которые, как говорят, свободно проходят духи умерших, — сидели два адепта, несомненно, мужчина и женщина. Мужчина с оком Гора на нагрудной пластинке мне знаком не был.[128] Женщину я узнал по первой же из ее многочисленных декламаций. Это была Ф. Ф., которая высоко держала — по причинам, оставшимся мне неизвестными, — красную лампу.[129] О личностях остальных я не осмеливаюсь даже строить догадки.[130]
122
Именно так выглядел немисс — знаменитый головной убор фараона Тутанхамона, однако следует помнить, что, несмотря на повальное увлечение викторианцев всем египетским, гробница Тутанхамона была открыта Говардом Картером лишь спустя тридцать четыре года после описываемых событий, в 1922 году.
123
Таким образом, Владетели храма сидели в соответствии с известными правилами ордена: слева направо это были Император, Премонстратор и Канцлер.
124
Верно: Канцлер выступал в качестве секретаря ордена. То, что им был молодой Уильям Батлер Йейтс, представляет чрезвычайный интерес и, несомненно, соответствует истине. «Мистическая жизнь, — писал позднее Йейтс, — есть средоточие всего того, что я делаю, всего того, о чем я размышляю, и всего того, что я пишу».
125
Хочется пожалеть бедного Стокера и помочь ему.
Вероятно, бородачи, о которых идет речь, были двумя из первых членов ордена. Императором, скорее всего, являлся доктор У. Уинни Уэсткотт, а лысым Премонстратором — доктор У. Р. Вудман, отставной врач и франкмасон, о котором мало что известно. Другое дело Уэсткотт, которому история приписывает создание храма ордена Исиды-Урании № 3. Его персона заслуживает большего внимания, но прежде позволю себе вкратце описать исторический фон.
Последняя четверть XIX века была временем возродившегося интереса ко всему оккультному, как бывает всегда с приближением к новому тысячелетию (достаточно вспомнить всю мистическую суету, сопровождавшую нынешний Миллениум). Однако викторианцы оказались привержены этому более, чем кто бы то ни было, ибо в жизни господствовали диктуемые королевой строгие нравы, наука уже разочаровывала и им не оставалось ничего другого, как пытаться заполнить внутреннею пустоту и ответить на стремление к Высшему обращением к сверхъестественному. Этот всплеск интереса к мистике породил множество шарлатанов и мошенников, объявлявших себя ясновидящими или медиумами, однако если кто-то из тогдашних мистиков и представлял собой действительно интересное явление, так это некая особа русского происхождения, мадам Елена Петровна Блаватская, которая в 1875 году основала в Нью-Йорке Теософическое общество.
Блаватская утверждала, будто она находится в контакте с духовными наставниками, которые открыли ей тайную, эзотерическую суть древних учений. Эти наставники — по именам Серапис Бей, Полидорус Исуренус и Джон Кинг — выбрали Блаватскую, поскольку она, по ее словам, продолжила работу Зороастра и Соломона, то есть развивала западную, или герметическую, традицию. До определенного времени это ее очень увлекало.
Однако позднее Блаватская обратилась к буддизму, заявила о предпочтении восточной традиции и объявила, что ее духовные учителя — Кут Хуми, Мория и Дэвал Кхул, посеяв разброд и шатание среди былых приверженцев-западников. Не все они соблазнились новизной, и один из них, доктор Уэсткотт, вместе с доктором Вудманом и неким Сэмюэлом Лидделом Мак-Грегором Мазерсом, основали орден Золотой зари. Последнего многие считали сумасшедшим, хотя и не лишенным харизматичности, однако его нельзя не упомянуть уже потому, что, похоже, именно он выступал в роли Иерофанта, или совершающего обряд инициации жреца, при злополучном приеме Стокера в орден.
127
Констанция Уайльд здесь выступает в качестве Дадуш, роль которой заключалась в том, чтобы освящать храм огнем или, по крайней мере, ладаном.
128
Пометка на полях. Рукой Стокера написано: «Пек». Уильям Пек был астрономом города Эдинбурга, в скором времени ему предстояло основать там очередной храм — Амон-Ра № 6. Последующие события, описанные в «Досье», подтверждают, что именно Пек присутствовал в храме Исиды-Урании № 3, 1 июня 1888 года, выступая в роли филакса.
129
Кто «декламирует»? Актеры. Таким образом, очевидно, Стокер имеет здесь в виду Флоренс Фарр, актрису, которая на лондонской сцене уступала лишь Эллен Терри и идеально подходила на роль Керикиссы, совершая обряды наряду с Иерофантом. Вскоре Стокер это фактически подтвердит. Скорее всего, Фарр вовлек в орден Йейтс. В ту пору он добивался ее внимания, соперничая с Бернардом Шоу. Проиграв в этом сражении, он приступил к растянувшейся на всю его жизнь эпопее ухаживания за Мод Тонн, которая, следует заметить, возможно, сама вступила в орден одной из первых, хотя никаких свидетельств ее присутствия в день, о котором идет речь, не сохранилось.
130
Остались лишь три адепта: иереус, гегемон и столист. Из них лишь столиста можно идентифицировать с высокой степенью вероятности: скорее всего, это была Мина Мазере, в девичестве Бергсон, по-видимому давшая свое имя Мине Харкер из «Дракулы». Она родилась в. Женеве и была сестрой нобелевского лауреата Анри Бергсона и выпускницей школы искусств Слейда в Лондоне. В качестве жены Мак-Грегора Мазерса и первой из известных посвященных именно она занималась художественным оформлением третьего храма Исиды-Урании.