Я наклонился поближе к сраженному припадком Иерофанту, отчаянно желая понять, не обманули ли меня глаза снова, ибо был готов поклясться, что его шрам закрылся, но тут Тамблти резко повело в мою сторону. Он повалился со своей молитвенной скамеечки на меня, после чего мы оба, переплетенные, рухнули на пол храма. Его била дрожь, и от его приторного запаха мне сделалось не по себе, однако помню, что запах этот воспринимался мною скорее как вкус. Я знал, что это запах фиалок, однако он ощущался как вкус на языке, вкус, не имевший сходства с настоящим цветком. Я мог сравнить его разве что с самым горьким из плодов.[136]
Какое-то время я не мог прийти в себя из-за путаницы в моих чувствах, тем паче что при падении капюшон сбился, намотался мне на голову и я не видел ничего, кроме тени от шелка. Сорвав с головы свой капюшон, а потом и капюшон Тамблти, я увидел, как он приходит в себя. Его взгляд приобрел осмысленность, черные как смоль зрачки сфокусировались на моих, а губы выговорили со странной, зловещей расстановкой на два слога мое имя: «Сто-кер». Его голова находилась чуть ли не на моих коленях. Посмотрев вниз, я отметил, что его левый ус потемнел от влаги, но сначала не придал этому значения. «Стокер», — произнес он снова, губы его дрожали, словно при параличе, а моему взгляду открылось нечто невероятное: плоть его слегка раскрылась, и от этого самого уса по его щеке тянулся шрам — тот самый шрам Иерофанта.
Молодому Биллиаму, нависшему надо мной, я сказал: «Удар», потому что, пытаясь найти более или менее разумное объяснение всему увиденному, пришел к выводу, что Тамблти испытал удар наподобие того, что был у Россетти.
— У него случился удар, и…
Договорить мне не удалось, ибо Тамблти хоть и неуклюже, как новорожденный жеребенок, но все же поднялся и заявил:
— Ничего страшного, джентльмены, я подвержен легким припадкам, вот и все.
Его глаза не блуждали и не закатывались. Шрам исчез. Он приладил свой капюшон, расправил мантию и совершенно неожиданно добавил:
— Давайте продолжим.
Эти слова как будто эхом разнеслись по всему храму.
Иерофант пришел в себя чуть раньше, отпил немного из чаши с освященной водой, поданной ему столистом, поднялся с помощью трех Властвующих, но, когда позволил себе ненадолго выйти из роли, извинившись и сказав, что с ним все в порядке и он просто переработал в последнее время, Тамблти перебил его, повторив:
— Давайте вернемся к обряду.
И мы сделали это! Я был поражен, полагая, что это странное действо на том и завершится, что скоро я выйду из храма и орден Золотой зари останется в прошлом, а Констанция Уайльд у меня в долгу, но не тут-то было. И я вновь спросил себя: а не обладает ли этот американец своего рода гипнотическими способностями, ибо он, простой неофит, дал команду Владетелям храма продолжить обряд — и они послушались его! Невероятно. Какое же влияние имеет он на Генри Ирвинга? На Холла Кейна? На меня? Ибо, не выказав ни воли, ни ума, я, по существу, вернулся к исполнению своей прежней роли.
Внезапно я ощутил озноб: весь покрылся мурашками и холодным потом. В самом храме по необъяснимой причине упала температура, Шелка над головой трепетали на непонятно откуда взявшемся ветру, а не просто сквозняке. А поверх шелков проступали силуэты колышущихся, извивающихся змей, причем я не только не мог, сколько ни моргал, отделаться от этого наваждения, но мне даже казалось, будто я слышу, как шелестят шелка, трущиеся об их чешую. Конечно, я пытался убедить себя, что это всего лишь расстройство чувств, вызванное игрой теней… Увы, в чем только мы не можем себя убедить? Но разве не правда, что, не веря в Сатану, мы тем самым придаем ему силы? И если у нас когда-то и была хоть самая малая вера в Бога, почему же тогда мы отворачиваемся от Его противоположности? Ведь доказательство существования Князя Тьмы есть, и оно, несомненно, было явлено первого, в пятницу.
Но хватит рассуждений. Нужно просто фиксировать факты. Записывай, записывай все, что там происходило.
Властвующие вновь поднялись на помост. Иерофант, сидевший рядом с алтарем, собрав вернувшиеся к нему силы, шикнул на адептов, некоторые из которых, похоже, были готовы задавать вопросы или возмущаться. Фло Фарр в роли Керикиссы возобновила ритуал голосом, в котором угадывалась нервная дрожь актрисы, играющей премьеру.
136
Здесь Стокер в первый раз говорит об относительно редком феномене, известном как синестезия, — ситуации, когда люди воспринимают чувственные стимулы через иные сенсоры, нежели те, которые стимулируются, то есть видят звук или ощущают на вкус форму. Особый интерес для читателей «Досье» представляет тот факт, что синестезия обычно присуща двум категориям людей. Это представители творческих профессий: художники, композиторы, писатели и т. д., а также лица, склонные к мистицизму и испытывающие состояние душевной одержимости.