И Кейн, глупый Кейн, вероятно, отвечал на подобные письма в том же духе, ибо в другом письме Тамблти пишет: «Мне доставляет бесконечное удовольствие получать вести от тебя, поскольку всякий раз они пробуждают во мне желание увидеть твое нежное лицо и провести всю ночь в твоем обществе… Тоска по тебе одолевает меня, когда я читаю твое полное чувства письмо („полное чувства“! О чем только думал Кейн?), поскольку оно не только воскрешает приятные воспоминания о прошедшем, но пробуждает во мне еще большую страсть». Господи боже мой! Такие строки губительны, просто гибельны![154]
Еще в одном письме Тамблти изображает из себя жертву гонений, перечисляя парламентариев и других влиятельных людей, на поддержку которых рассчитывает в своем не названном здесь деле. Он приглашает Кейна посетить его снова при первой же возможности, но заканчивает письмо тем, что укоряет Кейна, просит его не приносить счет из типографии, когда он приедет в следующий раз, а заплатить самому. Возмутительно! И в последующих письмах Тамблти снова заводит речь о кредитах.
«Дорогой мальчик, высылай телеграфом немедленно — сорок. Телеграфируй, телеграфируй, телеграфируй!» В конце письма Тамблти лукаво пишет с притворной застенчивостью: «Приезжай ко мне утренним поездом. Необходимо встретиться. Будь умницей и привези ту сумму, о которой мы говорили».
И подписывается: «Нежно любящий тебя Ф. Т.».
И все в том же роде, вплоть до сердитого письма, датированного 4 августа и отправленного предположительно откуда-то не из Лондона, поскольку в нем Тамблти упоминает о том, что «переехал».
«Кейн, — начинается оно, — больше не испытывай мое терпение. Пришли мне на вышеуказанный адрес 2 фунта, пустяковую сумму, всего лишь 2 фунта, и наша дружеская переписка будет продолжаться, невзирая на мелочи финансового характера, на которых ты настаиваешь. Не бойся: никто ничего об ЭТОМ не узнает, и никакого обмана в отношении тебя предпринято не будет, поскольку у меня нет обыкновения рассказывать посторонним о моих личных делах. Ты оскорбляешь меня, намекая, будто я могу заговорить об этом, о НАС.
Я получил твое последнее письмо, отправленное мне сюда сегодня утром, и удивился, найдя в нем не 2 фунта, которые недавно попросил, а лишь извинения. Я пробуду здесь всего 3 или 4 дня. Обязательно пришли мне деньги почтовым переводом».
Юный Кейн, запуганный подобным образом, должно быть, послал в ответ требуемые два фунта, потому что у меня есть и более позднее письмо, в котором Тамблти несколько смягчает тон, хотя и не снисходит до извинений.
«Ты, наверно, нашел мою последнюю записку излишне требовательной, — пишет он, — но дело в том, что мне действительно нужны были эти деньги».
(Напрашивается вопрос: действительно ли Тамблти является человеком со средствами?)[155]
Упомянутое письмо заканчивается словами:
«В скором времени я окажу тебе большую услугу, чем эта». Можно только надеяться, что услуга, на которую он намекает, заключалась в сожжении всех писем, сходных с этими по содержанию и тону, адресованных Тамблти и написанных рукой Кейна. О да, последствия появления на свет этих писем были бы губительны для автора «Судьи с острова Мэн»! Кейн и вправду подвергается реальной опасности: вполне возможно, письма до сих пор остаются в руках шантажиста Тамблти! Если так, бедняге Кейну, вероятно, придется пожалеть о том дне, когда он в первый раз взялся за перо для какой бы то ни было цели, не говоря уже о том, чтобы изливать свои чувства перед кем-то, подобным Фрэнсису Тамблти!
Позднее, ближе к Лондону
Я снова пишу после пятнадцатиминутной передышки, ибо, держа в левой руке эти дьявольские письма Тамблти, я не мог больше твердо владеть правой. В настоящее время они упрятаны в мой саквояж, где и останутся. Мое сердце переполнено благодарностью за то доверие, которым облек меня малыш Томми, и я не нарушу его никогда. Если чьи-то другие глаза когда-нибудь прочитают эти письма, значит, мы, все мы, давным-давно обратились в прах. Нет, никто живой никогда их не увидит, включая простодушную Мэри Кейн, любящую человека, которого едва ли знает.
154
Современному читателю, возможно, трудно понять опасность, которую представляло для Холла Кейна существование или, вернее, потенциальное обнародование подобных писем, однако боязнь этого пронизывает «Досье». Именно опасение, что их предадут огласке, будет впоследствии удерживать Стокера и К° от обращения к властям, ибо это означало бы для Кейна полное крушение всего его мира.
Стоит упомянуть и о том, что в Викторианскую эпоху шантаж процветал вовсю. В качестве примера можно привести историю Оскара Уайльда. Спустя несколько лет, в 1895 году, сходные письма, посланные нескольким из его «развеселых друзей», не только заклеймят его позором, но приведут к предъявлению обвинений и приговору согласно поправке Лабушера к Уголовному кодексу 1885 года, каковая гласит:
«Любое лицо мужского пола, которое публично или приватно сводничает или пытается сводничать, совершает или участвует в совершении любого действия непристойного характера с другим лицом мужского пола, признается виновным в безнравственности и, будучи признано виновным, подлежит по решению суда тюремному заключению на срок, не превышающий двух лет, с назначением каторжных работ или без них».
155
Являлся таковым. Сейчас трудно установить, зачем ему понадобилось выжимать из Кейна столь в общем-то незначительные суммы. Возможно, это было связано с использованием им в тот период чужого имени, что временно закрывало ему доступ к собственным средствам. Выяснить это не представляется возможным.