— Ага, слухи! А ты не находишь, друг мой, что некие письма могут очень быстро заставить выглядеть правдивыми подобные слухи насчет тебя?
— Ладно, Брэм, хватит. Довольно об этом.
И действительно: каждый свое уже высказал. Я дал Кейну понять, что его слова жестоки, а он показал, что боится Уайльда. Ибо, осознанно или нет, он Уайльда боялся.
Так или иначе, к тому моменту мы уже упустили шанс повстречаться с Уайльдом, ибо он удалялся по улице весьма торопливо, но при этом читая вслух что-то, написанное на зажатых в руке листках бумаги, не иначе как наброски новой пьесы. Сперанца уже говорила мне, что Ас-кар теперь пробует силы в драматургии, и просила ознакомиться с результатами.[177]
Если Кейн сожалел о своем выпаде против Уайльда, то это чувство лишь усугубилось, когда, войдя в салон Сперанцы, мы обнаружили, что она буквально сияет после визита сына.
— Вы не встретили Ас-кара? Если нет, то, должно быть, разминулись всего на несколько минут, ведь он…
Я прервал ее, выразив по поводу того, что мы разминулись, крайнее огорчение.
— О да, — со вздохом сказала она, опускаясь в свое кресло. — Может быть, в другой раз. Хотя, конечно, бедолага Ас-кар смертельно занят — и тут, и там, и повсюду. Вам, мистер Кейн, Ас-кар просил передать свое уважение особо. Что я и делаю.
— Благодарю вас, Сперанца, — сказал Кейн. — Передайте ему привет от меня.
— Непременно. Непременно так и сделаю, — сказала Сперанца, с довольным видом похлопывая книгу, чуть ли не затерявшуюся на ее коленях среди оборок и глубоких складок ткани, в расцветке которой горошек соперничал с широкими, ослепительно яркими полосками.
(Вопрос. Не действую ли я в союзе с рыбой-ласточкой? Похоже, мои друзья не из тех, кто держит свет под спудом.)
Подойдя к Сперанце для поцелуя, я разглядел книгу — то была грамматика русского языка, — а также заметил вложенные между ее листами фунтовые банкноты — свидетельство того, что визит Оскара имел материальный характер, во всяком случае отчасти.
Сперанца стыдливо засунула купюры поглубже и пояснила:
— Я привыкла, пробуждаясь, ждать от мира новостей, но сейчас, когда два мира, не без вашего, джентльмены, участия, перепутались, предпочитаю, чтобы отвлечься, начинать день с каких-нибудь нелегких грамматических штудий. Например, ничто так не проясняет сознание, как номинатив предиката некоторых славянских глаголов.
— Всегда считал так же, — подхватил Кейн.
Однако, поскольку мы пришли сюда не для светской беседы, Сперанца не стала останавливаться на этой скользкой теме и перешла к делу.
— Что же до вашего нового плана, джентльмены, Плана Действий, как вы его представили… ну что ж, позвольте мне в этой связи высказаться. Да, наше наблюдение и выжидание оказались губительными для наших нервов, да еще и опасными для Лондона вообще, во всяком случае, для населяющих его домашних животных. Поэтому я тоже не удовлетворена старым планом и не буду удивлена, если обнаружится, что мы с вами легкомысленно подошли к этому вопросу.
— К одержимости, — сказал я.
— Вот именно, — подтвердила она. — Мы волей-неволей возвращаемся к понятию одержимости, а точнее, к разнице между одержимостью полной и неполной.
Сперанца взяла на себя задачу объяснить и прояснить то, о чем размышляли мы все, в то время как мы с Кейном устраивались в розоватом сумраке ее салона на своих слишком маленьких для нас сиденьях.
— Мы должны выбрать один из двух путей: если говорить упрощенно, высокий или низкий, — выразительно заявила она. — Высокий, не по моей, заметьте, оценке, — это путь Церкви. Низкий же путь — мирской, он разветвляется на много отдельных троп. Если мы последуем путем Церкви, нам потребуется прибегнуть к ритуалу изгнания демонов, и я знаю священника, готового его исполнить. Но если Тамблти увлечет нас на низкий, мирской путь, тогда… боюсь, нам придется следовать по одной из непроторенных, неведомых троп. Но так или иначе, на настоящий момент… — тут она помолчала, переводя взгляд с меня на Кейна и обратно, — на настоящий момент существует по меньшей мере один вопрос, требующий незамедлительного ответа. Без него мы не можем выбрать правильный путь. Без него мы сможем лишь наблюдать и выжидать дальше. Не зная даже, чем это грозит.
Я согласился, что и озвучил самыми простыми словами.
Кейн же уточнил:
— Насколько я понимаю, вопрос в том, полной или неполной является одержимость Тамблти.
177
Оскар Уайльд не просто «пробовал силы», он революционизировал театр. К моменту его последующего падения, связанного с вынесением в 1895 году обвинительного приговора за непристойные действия, его пьесы гремели на подмостках Лондона: «Идеальный муж» и «Как важно быть серьезным» шли одновременно. Однако читал ли Стокер пьесы Уайльда до их постановки на сцене, неизвестно, во всяком случае, в «Лицеуме» они не ставились.