Газета «Голос» отмечала: «…Это было мастерское, полное силы, остроумия и задушевной теплоты чтение. Разделив поэтическую деятельность Пушкина на три периода… Чрез оба первые периоды проходит один тип: сначала Алеко в “Цыганах”, потом Евгений Онегин – тип русского скитальца, скучающего мировой тоской… оратор перешел к другому, созданному Пушкиным, также чисто русскому типу… – Татьяне, которая представляет апофеоз русской женщины. Весь второй период деятельности Пушкина отмечен тем, что мы называем народностью… Наконец, третий период представляет собою выражение идей всемирных… В европейской литературе нет гения, который обладал бы такою отзывчивостью к страсти всего мира. Пушкин один владеет этим даром и в этом заключается его высокое значение как русского народного поэта, так как в нем во всей своей полноте выразился характер русского народа… Историческое призвание России в том, чтобы изречь слово примирения, указать исход европейской тоске. Пусть наша земля – нищая в экономическом отношении, но почему же не ей суждено сказать последнее слово истины? Это предположение может быть названо смелой фантазией, но существование у нас Пушкина дает надежду, дает нам право предполагать, что эта фантазия осуществится. И это было бы еще ближе, возможнее, если б Пушкин жил более; но он умер и унес с собою в гроб великую тайну… Чистая сердцем, обильная любовью, она (Россия. – Прим. авт.) объединит народы в духе братской любви, завещанной миру Христовою заповедью…» Вся публика, собравшаяся в зале Благородного собрания, встретила эти слова громом аплодисментов. Члены Общества жали Достоевскому руки. Как потом сказал Н.П. Гиляров-Платонов[137]: «Никогда с такою глубиною не анализирован был наш великий поэт отчасти, а отчасти и идеалы русского народа». Эффект можно было предугадать, если учесть, что речь являлась плодом двадцатилетних раздумий Ф.М. Достоевского над творчеством Пушкина. Ораторский дар вкупе с искренностью излагаемого и произвели такое впечатление.
Но кроме рукоплесканий речь вызвала и обратный эффект. Многие зарубежные оппоненты и некоторые русские были возмущены якобы «заносчивостью» оратора и тем, что он представил русских Богом избранным народом, а русским лишь бы не отстать, а уж вести кого-то за собой – вообще из ряда вон выходящая идея. Достоевский предполагал, что обвинения такого рода вполне возможны, и ответил на них еще в своей речи: «Почему же нам не вместить последнего слова Его (Христа)? Да и сам он не в яслях ли родился?» Но противники не приняли во внимание данный аргумент. А.Д. Градовский[138] назидательно поучал Достоевского: «Русская мысль, уважаемый г. Достоевский, не есть стремление к всечеловеческой гармонии, но, как мысль каждого иного народа, она есть сознание главных потребностей народа и настоятельности их удовлетворения…» Пушкинская речь взбудоражила общественность – одни говорили одно, другие вещали другое, – но и те, и другие понимали, что произошло важнейшее событие, хотя до конца и не понимали его значение. «Чувствовалось, что на душе светло и хорошо, чувствовалось, что за эти дни стало лучше, выше, чище, но что, как и почему – оставалось неясным…»[139] И.С. Тургенев, у которого с Достоевским были не самые дружественные отношения, писал так: «Эта очень умная, блестящая и хитроискусная, при всей страстности, речь всецело покоится на фальши, но фальши крайне приятной для русского самолюбия». Федора Михайловича удивила позиция оппонентов: «Неужели восторг был оттого, что мы всех могущественнее и длинноголовее?» К счастью, имелись и те, кто понял главную мысль произнесенной Достоевским речи. Л.Е. Оболенский адекватно отразил нападки критиков: «…Если вы только русский, вы не можете не понять, то вы поймете и то, что каждая нация обязана иметь такой “огненный столб”, который вел в пустыне племя Израиля, без этого знамени оно заблудится в степи, оно не захочет идти дальше, томимое жаждой и палимое зноем. Идеал нации – великая сила, великий библейский огненный столб: пока он светит, люди идут, даже умирая, идут, потому что видят его, потому что верят, потому что он светит, значит он есть, значит – придем. … Стало быть, идеал есть реальная, физическая сила, и эту-то силу Ф.М. Достоевский пробудил в русских сердцах, показал ее воочию, и его не забудут вовеки, как не забыт Моисей и его огненные столбы».
137
Гиляров-Платонов Никита Петрович – русский публицист, общественный деятель, богослов, философ, литературный критик, мемуарист.
138
Градовский Александр Дмитриевич – русский профессор права и публицист, преподаватель Санкт-Петербургского университета.