Тут предыстория была яснее: он осваивал, постигал Москву. Этот листок Пастухов прислал Зое в ответ на обиды по поводу его молчания и обвинения, что он, как видно, совсем уже стал «московской штучкой». А до этого она как бы между прочим сообщила, что Любочка Якустиди вышла замуж. Переписка с самой Любочкой оборвалась еще раньше.
Господи! Если бы кто-нибудь знал, как он был тогда одинок! Надежды возлагались на родственников по маминой линии: они-де примут участие в мальчике. Такие обещания щедро давались, когда дядя — мамин двоюродный брат — был в гостях. Да, конечно, парню надо учиться в Москве! Где же еще, как не в Москве! На первых порах остановится у нас, поживет, осмотрится, а там — общежитие или снимете угол… У себя дома — на трезвую голову и в присутствии жены — дядя ни о чем таком не заикнулся.
Да ладно, что теперь вспоминать. В сущности, он был прав, этот дядя. Напрасно, конечно, болтал о московском гостеприимстве, разморенный южным солнцем и портвейном, а вообще был прав: какое там гостеприимство в коммуналке с тремя соседями!..
Да! Вот что: от того времени у Пастухова так и осталось представление о москвичах (к коим и себя теперь причислял) как о людях, воспринимающих свое проживание в столице как некую форму избранности. «Постоянка» (пришлось столкнуться с таким термином), постоянная московская прописка стала чем-то вроде грамоты о пожаловании потомственного дворянства.
Елизавета Степановна смотрела с ожиданием и любопытством, а Пастухов положил листок, исписанный таким знакомым, но теперь уже чужим почерком, и спросил:
— Вам это правда нравится?
Она как бы спрятала взгляд (слово «потупилась» явно не подходило ей, она была не из тех женщин, которые «потупляют взор»), но тут же снова глянула на Пастухова:
— Мне нравится человек, который мог это написать…
Вот так. Слова эти к тому времени ничего уже не решали — все было решено раньше, и все же…
А в тот вечер разговор в конце концов пошел, как чаще всего у нас бывает, о деле, которым последнее время занимались, об экспедиции, о том, «что там у нас наверху». Впрочем, не только там, но и здесь, внизу, столь многое неожиданно и прихотливо переплелось, а если не переплелось, то сблизилось, высветлилось, предстало в новом ракурсе… Возникла такая пестрота имен и событий, что впору было руками развести. Особенно Елизавете Степановне, которая многого все-таки не знала.
— Зоя говорила, что вы собираетесь написать книгу…
Странно. Не могла Зоя такого говорить, об этом разговора с ней не было. А может, могла? Предвосхищая, так сказать, намерения друга детства…
— Не знаю.
— О чем же?
И тут Пастухов, ступив на благодатную почву, почувствовал себя даже в ударе.
— Это наше место наверху — отличная наблюдательная вышка, с которой видно далеко во все стороны.
— Вы говорите о раскопках?
— О них. Это может стать даже приемом — связать в один узел ниточки, которые тянутся сюда со всех сторон…
Вообразите себе волшебный прожектор, настройку которого можно регулировать не только в пространстве, но и во времени, способный помочь заглянуть в прошлое, то в одну эпоху, то в другую, — как много открылось бы под лучом такого прожектора с этой наблюдательной вышки! Да, собственно, нужно ли придумывать какой-то инструмент, когда есть глаза и память. Только не надо пока разбрасываться: Гурзуф, Аю-Даг, Партенит, их ближайшие окрестности — вот сектор обзора. Иногда кажется, что история здесь сама сочится из пор земли, притом раствором густым, предельно насыщенным…
Что-то в этом роде говорил Пастухов. Не без выспренности, которую сам чувствовал и временами, как мог, смягчал, но вполне искренно.
Вот мы-де вспоминали в связи с раскопками античность, но позднейшие века оставили след еще заметнее. В трактате Прокопия Кесарийского «О постройках» (шестой, кажется, век) говорится, что император Юстиниан среди прочего построил крепость Горзувиты. Тут надо, конечно, не заблуждаясь, не пыжась, не выхватывая единственный факт, соотносить масштабы. Прокопий — из великих византийских историков, и этот Горзувит едва мелькает в его писаниях на широчайшем фоне, но все-таки мелькает… А потом — генуэзцы, татары, турки. Край называли то «капитанством Готия», то «Газарией», а ведь за этим все то же прихотливое переплетение истории…