В 12:45 ночи мы попытались сесть в поезд, отправлявшийся в Ясную Поляну, но оказалось, что все вагоны переполнены. У нас были билеты на поезд «Максим Горький», но без плацкартных карточек. Моя переводчица поговорила на вокзале с кем-то из ГПУ, сказала, что американский писатель едет в усадьбу Толстого, что это делегат и т. п., и он устроил нас на плацкартные места в первом вагоне, предназначенном для служащих железной дороги. Но к тому времени, когда он завершил все приготовления, поезд тронулся.
Мы побежали и успели вскочить во второй вагон, битком набитый настоящими русскими массами: на полках полутемного прокуренного вагона в три яруса лежали и сидели люди. Взглянув вверх, я мог видеть сапоги русских, свисающие рядами с верхних полок; какой-то парень снял сапоги, и его босые ноги оказались в непосредственной близости от моей физиономии. Мы простояли в проходе около часа, ожидая остановки; когда поезд остановился, мы выпрыгнули из него и побежали к первому вагону, где проводник уже подготовил для нас места. Это тоже был вагон третьего класса, но немного чище и с нумерованными спальными местами. Мы растянулись на деревянных скамьях, и я даже стал иногда засыпать, убаюканный медленным движением поезда и хором людей, храпевших в разных тональностях. В семь часов утра мы прибыли на маленькую станцию Ясная Поляна.
Перед нами открылись действительно зимние картины: все покрыто снегом, а вокруг густые сосновые и березовые леса. Мы зашли в небольшой домик около станции, чтобы выпить чаю. В домике было две комнаты, разделенные кухней. В каждой комнате жило по семье, и в каждой комнате у стены стояло по большой кирпичной печи, на которых две семьи готовили еду и которые согревали их комнаты. Наш хозяин, молодой парень, лежал на голой деревянной кровати – полностью одетый, в валенках – и спал. У этой же кровати играли четверо детей; иногда он просыпался, забирал детей на кровать и ласково смотрел на них сквозь дрему. Его молодая жена вскипятила самовар и накрыла на стол, выложив на него большой каравай ржаного хлеба.
Окончив завтрак, мы погрузились в сани, устланные соломой, и покатили к дому Толстого. Наши сани подпрыгивали по дороге, которая тянулась через большую деревню, а затем по широкой аллее, ведущей прямо к двухэтажному белому дому.
Старый сторож с водянистыми глазами открыл дверь и согласился показать нам музей – некоторые комнаты оставлены в том виде, в каком они были при Толстом. Эти комнаты не отапливались и имели очень мрачный вид. Простотой и непритязательностью они напоминали обычный дом американского фермера; большая гостиная и столовая с длинным столом и большим пианино, фамильные портреты работы Репина[221] на стенах, маленький кабинетный письменный стол, а рядом спальня с простой узкой кроватью, старый умывальник. Здесь же на стене по-прежнему висел старенький халат Толстого. Как скромно, должно быть, он жил!
Этот день пришелся на семнадцатую годовщину смерти Толстого. Мы прошли по дорожке с указателями к его могиле. Она прекрасно расположена в роще из берез и сосен. На могиле, как он и хотел, нет никакого камня, но селяне убрали холмик вечнозелеными ветвями. Назад мы с трудом пробирались по мягкому снегу, покрывшемуся сверху замерзшей коркой, поскольку температура уже была десять градусов ниже нуля. В деревне возвышается большое белое бетонное здание – «Совхоз» (государственная ферма), там мы попросили разрешения остановиться. Узнав, что прибыл американский писатель, все вокруг нас засуетились. Потом нас проводили опять в дом Толстого, по просьбе младшей дочери Толстого, Ольги[222], которая специально приехала из Москвы на годовщину. Жилые комнаты дома представляли собой картину гораздо более привлекательную, в гостиной – обеденные столы, полки с книгами, цветы, в углу – кафельная печь, напротив – большое низкое и очень уютное кресло. Племянница Толстого, старая женщина, приняла нас до чрезвычайности любезно, угостила чаем и хлебом с сыром. Потом были поданы сани, и мы снова поехали на могилу Толстого. Мы увидели длинную цепочку людей, двигавшихся по снегу к могиле, – может быть, человек двести крестьян из деревни и учеников школы имени Толстого. Они собрались вокруг могилы и украсили ее осенними цветами. Дети прекрасно пели поминальную молитву «Вечная память»…
С речью выступил Милюков[223], друг Толстого, затем говорила дочь Толстого, затем мужичок с косматой бородой и добрым улыбающимся лицом читал наизусть стихотворения, написанные на смерть Толстого. Снова дети пропели ту же молитву, и процессия тихо двинулась обратно через лес…
222
У Толстого не было дочери с таким именем, так что речь идет или о племяннице, которой разрешили дожить остаток своих дней в одной из комнат дома (и дальше Драйзер пишет о племяннице, или о младшей дочери Александре, которая после соответствующего декрета ВЦИК стала хранительницей музея.