Когда об этом стало известно князю, он учинил расследование. Псарю пришлось рассказать все, как было.
— А он знает язык венедов? — спросил подозрительный князь.
— Сомневаюсь, — ответил Калеб. — Но, чтобы понять такое, знание языка не нужно.
— Хорошо, — кивнул Людовит. — Я объявлю во всеуслышание, что норманн неприкасаем. Всякий, кто покусится на его жизнь, — князь подумал немного, — потеряет руку.
— Это справедливо, — заметил Калеб. — Но способов убить человека много. Равно как и унизить. Боюсь, они (он имел в виду княжеских слуг) все-таки убьют его.
— На то воля богов, если это случится, усмехнулся с тайным удовлетворением князь. — Он или выживет, или умрет. А мы посмотрим, действительно ли кто-то бережет его.
Калеб ничего на это не сказал, а только подумал о том, что Людовит намеренно играет с темными силами, живущими по другую сторону мира. Играет...
Сейчас Калеб вдруг особенно остро ощутил эту пугающую раздвоенность Людовита. Кто же из двух братьев был истинным? Теперь один мертв, и оставшийся в живых забрал все, что когда-то принадлежало им обоим. Калебу вспомнилось то время, когда он попал сюда.
Долгие месяцы братья не открывали свою тайну, проверяя его. И только когда убедились в его верности, которую проверяли изощренными способами, а также в его глубоких познаниях в магии и устройстве мирозданья, признались.
Но и много раз позже братья временами продолжали испытывать дух Калеба, иногда плутуя и вводя советника в заблуждение. Говоря вечером с одним братом, он не был уверен, что утром будет говорить с ним же, хотя внешне все так и выглядело. Постепенно он все же научился различать их по неуловимым признакам, но главное, по страстям и желаниям. Если один был очарован магическими обрядами, второй, высокомерный и подозрительный, больше отличался независимостью и гордым умом.
Но в остальном они были удивительно похожи и лицом, и мыслями. Оба были образованы и тяготились принадлежностью к языческому племени. Подобное уже не раз случалось. Отец Калеба рассказывал ему в детстве о Вечном городе — Риме, о победах римских полководцев над варварскими племенами и о том, как, в свою очередь, вожди варваров пытались овладеть Римом. И это некоторым из них удавалось.
Войско вестготов под предводительством Алариха вошло в Рим и разграбило его. Но Вечный город потому и назывался Вечным, что никакие нашествия и бедствия не могли уничтожить его. В конце концов вестготы ушли в Испанию, где к тому времени обосновались свеи и вандалы — великое племя, которое имело флот и сумело захватить римскую провинцию в Северной Африке. Остготам пришлось отступить в Аквитанию. У франков было тогда две основные ветви — салиев, живших в приморских областях, и рипуариев, береговых франков, чьи селения тянулись по берегам Рейна и Мозеля [35].
Когда вождь салических франков Хлодвиг начал объединять вокруг себя остальные франкские племена, расширяя свои владения в Галлии, вождь другой ветви готов — остготов, Теодорих, воспитывавшийся в юности при дворе византийского императора, попытался захватить Константинополь, но после нескольких неудач, отправился в Италию, где окружил себя советниками. Он противостоял принявшему христианство Хлодвигу, но сам, сбросив личину варвара, с удовольствием погрузился в римскую действительность, ощущая в себе истинного европейского правителя, наследника великих традиций Древнего Рима.
В этом-то и заключался весь смысл нового «покорения» варваров, проходившего как бы изнутри. И потому Калеб прекрасно понимал метания и сомнения вождя язычников Людовита, который чувствовал потребность быть христианским монархом, чтобы стать своим среди христианских правителей, осененных десницей Белого Бога — Христа. А этому мешали и жрецы, погрязшие в темных обрядах, выдававших в них низких грубых язычников, и сам народ, не понимавший выгоды новой религии.
Отринуть в одночасье эту темную силу, которая из века в век поклонялась своим богам: Свентовиту, Велесу, Мокоши, этой таинственной богине, как будто прячущейся в бескрайних лесах, было непросто. Князь хотел принять новый облик, который бы ему протянул невидимый, но прочный мостик к христианскому миру, оставаясь при этом своим у себя на родине.
Людовит с особым пристрастием следовал традициям династии тех же Меровингов, франкских королей, которые носили длинные волосы, считавшиеся у них признаком принадлежности к высшим слоям в отличие от коротких стрижек, выделявших рабов и простолюдинов. Людовит смутно догадывался, что эта традиция восходит к временам, когда у древних вождей потерять волосы — означало потерять силу, а это было языческим представлением. Но тонкости подобных обычаев интересовали его лишь в той степени, в которой касались выгоды и признания. Если римляне говорили применительно к каким-либо вещам — верно, значит, этому следовало подражать, несмотря ни на что.
35
Франки разделялись на две племенные группы — салиев (т.е. морских, приморских) и рипуариев (береговых), — которые, по мнению ряда исследователей, не могли сосуществовать в рамках одного исторического периода (имя рипуариев появляется лишь с VIII в.).