Голова его качнулась, а губы прошептали что-то печальное, обращенное к себе, но вскоре он снова взбодрился.
– Теперь мне открылось, – продолжил он, – что Господь готовил нас к чему-то невероятному, и теперь мы с братом Вилибальдом ощутим облегчение. Да, я нигде не читал, чтобы святой Иаков лечил зубы, но колокол, доставленный прямо с его захоронения, должен иметь такую мощь, что перед ним отступит любая напасть, включая зубную боль. Поэтому, вождь, я убежден, что само провидение направило вас ко мне, брату Вилибальду и всем верующим в этой земле.
– Уважаемый господин, – произнес Орм, – как колокол может избавить от зубной боли? Мы, мои воины, путешествовали по разным землям и видели много диковинного, но о таком чуде еще не слышали.
– Как нам, опытным врачевателям, известно, – ответил брат Маттиас, – есть два верных способа избавиться от зубной боли. Лично я, и, думаю, брат Вилибальд со мной согласится, верю в силу старинного рецепта святого Григория. Скоро вы сами сможете в этом убедиться.
В этот момент они достигли земляной насыпи, окруженной частоколом, и старый привратник распахнул ворота, в то время как стража затрубила в рог, сигнализируя о прибытии гостей. Брат Маттиас шел впереди, радостно воспевая псалом Vexilla regis prodeunt[4]. Вслед за ним двигались Орм и Токи в сопровождении рабов, которые вместе с несколькими провожатыми тянули колокол от самой пристани.
За ограждением располагались многочисленные жилища, принадлежавшие приближенным конунга. Конунг Харальд жил гораздо роскошнее своего отца, не скрывая своего богатства. Он значительно расширил и без того огромный пиршественный зал, построенный еще конунгом Гормом, придав ему еще больше великолепия, а также воздвиг длинные дома для слуг и гостей. Завершение строительства кухонь и пивоварен восхвалялось скальдами, и знающие люди говорили, что они превосходят размерами даже кухню и пивоварню конунга в Уппсале. Брат Маттиас провел их прямо к покоям конунга, ибо, состарившись, Харальд проводил большую часть своего времени с женщинами или занимаясь своими сокровищами.
Этот высокий и просторный дом стал гораздо больше, чем прежде, поскольку епископ Поппо убедил конунга Харальда вести благочестивую христианскую жизнь. Конунг отказался от большей части своих наложниц, оставив лишь несколько самых молодых. Его прежние женщины, родившие ему детей, теперь жили за пределами крепостных стен. Но в это утро в доме царила суета, и множество мужчин и женщин в беспокойстве сновали по дому. Некоторые из них остановились, чтобы посмотреть на приближающуюся толпу, пытаясь понять, что это за люди. Но брат Маттиас, оборвав пение псалма, вошел в дом конунга, и следом за ним прошли Орм и Токи.
– Брат Вилибальд! Благодарствуй Господа, конунг, – воскликнул он, – ибо свершилось чудо! Боль твоя скоро отступит! Я словно Саул, сын Киса, отправился за обыденным, а обрел священное.
Пока воины Орма вносили колокол в покои правителя, брат Маттиас увлеченно пересказывал события. Орм и его дружина приветствовали конунга Харальда, разглядывая его с неприкрытым интересом. Имя его было у всех на слуху с давних пор, и видеть его постаревшим и немощным было удивительно.
Королевское ложе стояло у торцевой стены, лицом к входу. Высокое, заваленное подушками и шкурами, оно было достаточно широким, чтобы вместить нескольких человек. Конунг Харальд сидел на краю, окруженный подушками, в мантии с выдровым мехом и желтой вязаной шапке. У его ног грелись угли в жаровне, а две молодые служанки растирали его ноги, пытаясь согреть их.
Даже несведущий человек с первого взгляда понял бы, что перед ним великий правитель. В его округлившихся глазах читалось предчувствие страданий. Он окинул взглядом присутствующих, но взгляд его задержался на колоколе. Мало обращая внимания на происходящее, он дышал тяжело и прерывисто, словно боль на миг отступила, но он ожидал ее возвращения.
Неимоверно тучный, с мощным сложением тела, он выделялся обширной грудью и внушительным животом. Его лицо, крупное и багровое, отличалось лоснящейся, гладкой кожей. Хотя волосы его были абсолютно белыми, густая борода, сплетенная в косы и лежащая на груди, сохраняла желтовато-серый оттенок, а тонкая прядь, ниспадающая от нижней губы, была полностью желтой, лишенной седины. Рот постоянно увлажнялся от лекарств, принимаемых для облегчения боли, и оба его выдающихся зуба, известные своей длиной и синеватым отливом, сияли ярче обычного, напоминая клыки матерого вепря. Глаза его были выпучены и покраснели, но в их глубине, в широкой лобной кости и густых седых бровях чувствовалось грозное величие.