Одна суббота помнится мне особо отчетливо. Впервые за много недель вышло солнце. Трава накануне вечером не кишела улитками и слизнями — это означает, решил я, что погода меняется на более сухую. Прав я был только наполовину. Утро субботы выдалось ясным. В прозрачно-голубом небе пестрили точки — воробьи или вороны, кружащие над самыми верхушками деревьев, но с тем же успехом это могло быть что-то совершенно другое, например драконы или еще какие экзотические обитатели дальнего поднебесья. Солнечные лучи били в окно моей спальни, и, готов поклясться, я слышал, как распрямляются в огороде помидоры, лук и горох посевной, стремясь к небу. Но около полудня из-за Берегового хребта накатились черные тучи, заволокли тенью луга и рощи секвой, частоколы и чапарель. Усилившийся бриз принес дождевые брызги, а от асфальтовой подъездной дорожки Филби сладко повеяло озоном, необъяснимо суля надежду и сожаление: надежду на неминуемое чудо, сожаление об остатках потерянного времени, удаляющихся, как мигрирующие крабы-отшельники, строем в туман, неумолимо и безвозвратно.
Так что во второй половине субботы разворачивались радуги и зонтики, а Филби, по-прежнему оживленный мыслью о приближении Сильвера, решил показать мне свои сокровища. Дом его, настоящее чудо света, был похож, скорее, на музей. Со стен пристально смотрели головы из мыльного камня, слоновой кости и железного дерева — странные сувениры дальних странствий. Булькали аэраторами аквариумы, набитые водорослями и старыми крапчатыми тварями; там были пятнистые угри и платаксовые рыбы, бычки, зарывшиеся в песок по самый нос, юркие четырехглазки, удивительным образом умеющие смотреть одновременно над водой и под водой, а потому, в отличие от обычных рыб, склонные к философии. Так я и сказал Филби, но не уверен, что он понял. Полдесятка шкафов были набиты книгами, трубками и кустарными безделушками, на стенах висели карты звездного неба. Я увидел рабочие эскизы ранних сильверовских проектов — торопливые наброски, покрытые густой вязью неудобопонятных расчетов и пометок.
В понедельник пришло следующее письмо от Сильвера. Он отправился на восток за большой герпетологической редкостью — змеей «слоновий хобот» [29], легкие у которой, писал он, идут по всей длине тела. Но к нам на западный берег он точно прибудет, и точно в Сан-Франциско. Может, через неделю, может, через месяц — как пойдет. В общем, ждите писем. Мы договорились, что я выберусь в город — проеду пять часов на юг по прибрежному шоссе и встречу дорогого гостя: у меня была машина.
Филби из кожи вон лез, чтобы достроить свое существо к приезду Сильвера. Ему ужасно хотелось услышать от учителя одобрительные слова, увидеть, как в сильверовских глазах блеснет искорка удивления, восторга. Наверняка тут не обошлось и без доли зависти. Филби столько лет проторчал в университете в тени Сильвера, а теперь был буквально в шаге от того, чтобы и самому стать мастером.
Так что в гараже Филби, прислонившись к стене из нетесаных еловых стоек и соединенных взакрой секвойных досок, безмолвно покоились драконьи плечи, шея и правое крыло, а на верстаке в мягкой резиновой хватке тисков была зажата драконья голова — мешанина фасеточных кристаллов пастельных тонов, струнной проволоки и кости. Утром в пятницу, когда пришло третье письмо, Филби сомкнул кончики микроскопических медных стерженьков, и глаза дракона очень медленно провернулись на осях и дважды моргнули, озирая тесный, тускло освещенный гараж взором древним и мудрым, прежде чем контакт был разорван и жизнь угасла.
Филби ликовал. С радостными воплями он пустился в пляс по гаражу, выкидывая коленца. Я предложил объявить по такому случаю выходной, съездить в Форт-Брэгг, пообедать, выпить пива, но Филби категорически отказался. Сильвер уже вроде бы маячил на горизонте. Я должен выехать в Сан-Франциско следующим же утром. Вероятно, мне придется провести там несколько дней. Нельзя же торопить самого Огастеса Сильвера. А Филби тем временем продолжит возиться с драконом, сутки напролет. Я решил прихватить с собой за компанию помидорного червя, но тот зарылся в грунт на дне банки и дрых без задних ног.
Проснувшись в субботу рано утром, я задумался о своей роли как эмиссара Филби, и чем дольше думал, тем более сомнительной она мне казалась: сосед, запутавшийся в паутине аномального увлечения. Вот я натягиваю теплые носки и сонно спотыкаюсь по кухне, волоконца тумана тянутся через подоконник, за мокрыми стеклами призрачно маячат гемлоки, — а в это время корабль Огастеса Сильвера переваливается с волны на волну где-то в Тихом океане, приближаясь к проливу Золотые Ворота с полным трюмом драконьих костей. Что я скажу Сильверу? «Меня прислал Филби»? Или как-нибудь позагадочней: «Привет от Филби». Может, в этих кругах при встрече принято просто подмигнуть, или сделать особый знак, или напялить специальную кепку с футовым козырьком и вышитым спереди глазом в пирамиде. Я чувствовал себя полным дураком — но я же обещал Филби. На рассвете в его гараже уже горел свет, и посреди ночи меня разбудил металлический визг, резко смолкший, а затем я услышал злорадный гогот Филби и обрывок песни.