В воскресенье, 5 июля, в 11 часов ночи, армия Монмута направилась в сторону Седжмура. Стояла мертвая тишина, тяжелая мгла опустилась на землю, луна покрылась черными облаками. Годфри, плутая, не сразу нашел путь. Ошибка проводника стоила восставшим драгоценного времени, а нечаянный выстрел лишил их атаку внезапности. Тем не менее конница Монмута пошла в атаку; ее удар принял на себя полк капитана шотландской гвардии Макинтоша. Бились в полной темноте, солдаты натыкались друг на друга, путая своих и чужих. Командующий кавалерией Монмута лорд Грей попытался обойти шотландцев и ударить королевской армии в тыл, но Черчилль, взявший, пока Февершем просыпался, ситуацию в свои руки, приказал открыть огонь по вражеским всадникам, которые отступили, давя собственную пехоту.
Один из проповедников, присутствовавших при битве, заметил, что повстанцы «находились рядом с победой как лучники, которые целились, но промахнулись». Другой очевидец событий полагал, что только густой туман спас армию короля. То был молодой диссентер из Лондона, сражавшийся в войсках Монмута и чудом избежавший гибели и наказания. Если бы он разделил участь восставших, мы бы не могли наслаждаться, листая страницы «Робинзона Крузо». Этого человека звали Даниэль Дефо.
Рано утром бой возобновился. Спешившись, Монмут сражался в первых рядах своей армии, пока ему не стало очевидно, что дело проиграно. Он вскочил на первого попавшегося коня и поскакал через равнину. К вечеру, несмотря на то что восставшие оказались без предводителя, бой разгорелся с новой силой, но то была последняя попытка обреченных. Февершем послал кавалерию в Сомерсет и Дорсет преследовать остатки армии мятежников.
Вершить суд над сторонниками Монмута был назначен судья Джеффрис, которого король чуть позже сделал лорд-канцлером Англии. Приговор был жестоким: 150 (по другим сведениям — 250) человек было казнено, а 800 отправлено в качестве рабов на плантации. Испуганный Лондон был на стороне судьи. Даже известный своей гуманностью Сэмюэл Пипс отклонил петицию одного морского капитана с просьбой отправить всех участников восстания в колонии. Впрочем, были и такие, кто осуждал судью: «Или Джеффрис был маньяком, или абсолютно бездушным человеком… Ни от одного судьи не погибало сразу столько человек».[264]
Многие, впрочем, понимали, что причина кровавых приговоров вовсе не в патологической жестокости судьи Джеффриса. К Джону Черчиллю обратилась молодая девушка Дороти Хьюлинг с просьбой облегчить судьбу двух братьев, приговоренных к смерти. Он пообещал ей устроить встречу с королем, но предупредил, указывая на гранитную каминную полку: «Мисс Хьюлинг, не обольщайтесь — этот камень так же способен на сострадание, как и сердце короля».
Так бесславно провалилась попытка герцога-протестанта отобрать трон у дяди-католика. 9 июля Монмут был схвачен. Яков с характерной для него военной жесткостью приказал казнить племянника как мятежника, покусившегося на власть законного монарха, и 15 июля герцог был обезглавлен у ворот Тауэра. Есть, правда, версия, что на казни настоял граф Сандерленд — будто бы после того, как его люди перехватили письмо Монмута, в котором тот сообщал Якову о предательском поведении самого графа. Впрочем, открытое предательство граф Сандерленд совершил только через три года — в 1688 году.[265]
Казнь герцога была политической ошибкой Якова. Пока был жив Монмут, виги не могли переориентироваться на голландского статхаудера Вильгельма Оранского — куда более опасного потенциального претендента на престол.
Т. Маколей с пристрастием отмечал, что новый король, как и прежний, был рабом Франции, но рабом недовольным. Действительно, от брата Яков II унаследовал долг Людовику XIV в 1335 тысяч ливров, причем в первую же неделю его правления были тайно возобновлены переговоры о французских субсидиях, хотя до договоренностей дело не дошло. Отношения между новым английским королем и французским монархом были довольно сложными. Яков не желал зависеть от могущественной Франции и, зная об антифранцузских настроениях не только вигов, но и тори, стремился получить субсидии от парламента на создание постоянной армии, дабы иметь возможность подавить любой мятеж без иностранного вмешательства. Поэтому неудивительно, что французские послы в Лондоне, да и сам Людовик XIV полагали, что «англо-французский союз зависит от направления ветра».[266]
В принципе английский король не делал ставку на один лишь союз с Францией и старался проводить самостоятельную и многовекторную внешнюю политику. Он пытался наладить отношения с оппонентами Бурбонов в Европе, в частности с Папой Римским и императором Леопольдом. Не исключая Вильгельма Оранского из будущего наследования короны, он опасался французских завоевательных планов в Нидерландах. Отмена Людовиком XIV в 1685 году Нантского эдикта, даровавшего гугенотам свободу вероисповедания, была использована Яковом в прагматических целях. Невзирая на недовольство Короля-Солнце, он предоставил убежище в Англии покинувшим Францию многим богатым гугенотам и гугенотам-военным.