При этом многие «кавалеры» скоро почувствовали унижение, поскольку реставрация монархии не принесла им ожидаемого вознаграждения за преследования, жертвами которых они были все эти годы. Тщетно они протестовали против амнистии сторонникам парламента и Кромвеля и неприкосновенности земельных перемещений, происшедших в 1642–1660 годах, называя все это «забвением прошлых услуг и прощением былых преступлений». Их, верных сторонников короны, возмущало то, что наказанию подлежали только непосредственные виновники казни Карла I, в то время как те, кто вел против него войну и способствовал его гибели, остались безнаказанными и даже сохранили за собой неправедно нажитые состояния.
В сентябре 1660 года война с Испанией была окончена миром, после чего английская армия, оплот пуританского влияния, достигшая численности 40000 человек и являвшаяся одной из первых в Европе по своим боевым качествам, была распущена или частично передана под начало местных властей. «Железнобокие» Кромвеля ощутили на себе изменение общественного мнения, и многим из них это было непонятно. Разве они не одержали великие победы на полях сражений, не защищали правое дело пуританской церкви? Теперь им это чуть ли не вменялось в преступление. Грозная армия перестала быть политической силой, ей надолго предстояло уйти в тень. Солдаты, получив причитающиеся им деньги, вернулись домой. Многие из них в мирной жизни стали примером предприимчивости и умеренности, как прежде доблести и рвения. Но не меньше было и таких, кто надеялся на ослабление новой власти, чтобы тогда восстановить справедливость — так, как они ее понимали.
После реставрации Стюартов Англия, Шотландия и Ирландия вновь стали отдельными государствами во главе с общим королем. В наступившем правлении нового английского монарха можно выделить две ипостаси — политику и придворную жизнь. Они были одновременно и взаимосвязаны, и противопоставлены одна другой.
Со второй половины XVII века Европа становится системой централизованных абсолютных монархий и территориальных княжеств, а жизнь европейского общества проходит в удивительном и многоликом барочном мире «дворов и альянсов». В этом мире понятия ранга и репутации приобрели новое качество и формировали, во многом благодаря Королю-Солнцу Людовику XIV, общность европейского дворянства и дворянской придворной культуры. И Англия, недавно пережившая политические потрясения, но опережавшая другие страны в своем экономическом развитии, отнюдь не выпадала из этого круга. Она была органической частью европейской цивилизации, в рамках которой формула «Европа» с 1700 года заменит понятие «христианский мир».[179]
Двор как институт и форма существования переживал взлет, ему принадлежало бесспорное первенство в политике и моде, тогда как республиканская форма представлялась старомодной. Понятия «монархия» и «двор» переплетались, и со стороны казалось, что сотни созданных в Европе дворов развивались вовсе без цели, каким-то странным, произвольным, критикуемым многими подданными и особенно деятелями Просвещения путем. Тем не менее именно двор, олицетворяя государство, «навел мосты» из средневековой Европы в современность. Во всей Европе монархия как институт была нормой. Большинство образованных европейцев, несмотря на критику современных им реалий, полагали, что монархия является наилучшей формой правления, и именно от государей ожидали справедливого и эффективного управления страной.
Двор Людовика XIV, считавшийся образцовым для всей Европы, являл собой как бы своеобразную модель «метрополии», обязательную для подражания «на местах». Он представлял собой как королевское окружение и местопребывание короля, так и эффективный государственный аппарат. В это время — время перехода от средневековой к буржуазной цивилизации — двором ограничивалась представительская сфера публичной власти. Наконец, двор исполнял роль «цивилизатора» дворянства, что было актуально для Франции и значительной части континента. Своей политикой французский монарх привлек дворян ко двору, при котором превыше всего ценились искусства, высший церемониал и остроумная беседа. Конечно, в подражании Версалю Европа проявляла различную степень энтузиазма, и по сравнению с двором Людовика XIV многие иностранные дворы казались провинциальными. Всепроникающее влияние Франции выразилось в повсеместной моде на все французское и превратило французский язык в средство международного общения, которым пользовались дипломаты и носители культуры.[180]
180
La Briyere. Caracteres De la Cour. Firmin-Didot, 1890. P. 178; Bely L. Les relations Internationales en Europe — XVIIe — XVIIIe siecles. Paris, 1992. P. 80–81; Duchhardt H. Krieg und Frieden im Zeitalter Ludwigs XIV. S. 101; Habermas J. Strukturwandel der Öffentlichkeit; Blanning T. The Culture of Power and the Power of Culture. P. 5, 76–77.