Джон Уилмот скончался в 1680 году в возрасте 33 лет, предположительно от сифилиса и других заболеваний, сопутствовавших его образу жизни. Перед смертью он обратился к религии и проводил время в беседах с Гилбертом Бернетом, будущим епископом Солсбери. После его смерти Бернет издал книгу «Несколько эпизодов из жизни Джона Уилмота, 2-го графа Рочестера», в которой пересказал свои беседы с графом, акцентируя внимание на его отказе от атеистических убеждений и возвращении в лоно англиканской церкви. На протяжении последующих столетий эта история о «возвращении блудного сына» активно использовалась церковью в проповеднической деятельности.[191]
Оказавшись на престоле предков, Карл II решительно боролся с интригами в своем ближайшем окружении и даже уволил многих слуг, которые были с ним в изгнании. Но вплоть до середины 70-х годов король продолжал по эмигрантской привычке игнорировать церемониал и использовать частные методы для решения государственных дел. Так, он часто принимал иностранных послов не в тронном зале, а, например, в постели или на прогулке; на приемах его часто можно было видеть без головного убора. Многие его придворные спали до обеда и вкушали пищу вместе с королем.
При этом Карл был исключительно подвижен. Сколь бы насыщенно ни протекали ночи короля, он вставал в пять утра и шел через парк поплавать или садился за весла. Нередко за ним увязывались его любимцы — маленькие спаниели. Еще Карл играл в крокет и кегли, а также азартно предавался всеобщему увлечению эпохи Реставрации — пэл-мэлу. В этой игре необходимо, ударяя по шару деревянной битой, попасть в подвешенный над землей обруч. Для этой игры специально разбили аллею, и эта часть города так и стала называться — Пэл-Мэл. Но больше всего король любил теннис, или королевский мяч, и велел не только привести в порядок старую теннисную площадку в Хэмптон-Корте, но и построить новые в Уайтхолле и Виндзоре. Приглашение на игру с королем означало положительное решение проблемы. Не гнушался Карл и рыбалки, и охоты. После возвращения из изгнания он приказал развести в королевских парках и лесах оленей, за убийство которых без разрешения грозила суровая кара. Не оставлял король без своего пристального внимания скачки, которые проводились в Ньюмаркете, куда он со своей свитой приезжал два-три раза в год. Построив Сент-Джеймский дворец, он сделал красивый королевский парк при нем общедоступным местом, где гулял и сам, развлекался различными играми; здесь с ним при удаче можно было поговорить. Большинству его подданных такой образ жизни короля и двора, в принципе, нравился. Он выглядел «демократичным». Карл обладал способностью располагать к себе людей, был умным и любезным человеком, с незаурядным личным обаянием. Довольно неправильные черты лица не лишали его внешней привлекательности, дополнявшейся изящными манерами и острым языком. Большую часть своего правления король не боялся общения с народом, часто появлялся в людных местах и непринужденно разговаривал с простолюдинами, прощавшими ему расточительность, веселые попойки и бесконечные любовные похождения. Королева Виктория считала его самым интересным из всех своих предшественников на английском троне.[192]
Но все же отличительной особенностью этого английского монарха как человека была его страсть к женщинам. Карл, совместив в себе от природы гордый шотландский дух и горячую франко-итальянскую кровь, был исключительно влюбчивым в детстве, ненасытно сладострастным в юности и в зрелых годах.
Фривольный дворец Уайтхолл при Карле поражал воображение современников. Вот какой эффект он произвел еще в 1661 году на такого трезвомыслящего джентльмена, как Сэмюэл Пипс: «Дела при дворе обстоят худо — подковерная борьба, зависть, нищета, сквернословие, пьянство, разврат. Не знаю, чем все это кончится». По всему королевству ходили сплетни, говорили, что при дворе свирепствует сифилис. Через несколько лет Пипс выразился уже более мягко: «Я следовал через Уайтхолл и видел, что в присутствии королевы леди прогуливались, разговаривали и поскрипывали своими перьями на шляпах, обменивались ими, пытаясь взгромоздить их на другие головы, и смеялись при этом. Но что более всего привлекло мой взор, так это красота… этих леди, которых я до того момента не видел за всю свою жизнь».[193]
Как и многие монархи, Карл II копировал черты двора Людовика XIV, самого изысканного и блестящего в Европе, но в имитации свободы нравов он, пожалуй, перестарался. Да и было ли это имитацией? Впоследствии лорд-канцлер Кларендон, отправленный Карлом в 1667 году в отставку и проведший остаток своих дней во Франции, так характеризовал его правление: «…Повсюду царит безумный разврат, народ ропщет, грязная низкая любовь к деньгам рассматривается как высшая мудрость; моральное разложение, как зараза, ползет по городу, многие забыли, что такое дружба, совесть, общественный долг…»[194] А в понимании пуритан народ Англии не пожелал быть «Божьим народом» и поэтому быстро скатился с оказавшихся для него непосильными нравственных высот. Они считали, что чума и Великий пожар в Лондоне не были случайными событиями — это Бог наказал греховный город.
191
Beauclerk. P. 272; Подробнее см. о его жизни в кн.: Johnson J. W. А Profane Wit: The Life of John Wilmot, Earl of Rochester. 1988.