А н т о н. Ну, так и быть. «Пролетарии же могут завоевать общественные производительные силы, лишь уничтожив свой собственный нынешний способ присвоения, а тем самым и весь существовавший до сих пор способ присвоения в целом». А теперь пусть и другие что-нибудь повторят. А то, раз я быстрее ем, меня и учить заставляют больше всех. А как начнешь долбить, снова есть хочется.
Г о т л и б (жуя). Верзила, ты еще ребенок. Ты будешь делать, что тебе скажут взрослые.
А н т о н. А как вкалывать и кормить вас — так я взрослый. (Матери.) Дай-ка книгу. Может, в ней написано, что каждому положена еда.
Ф р а у Ф л и н ц. Этого в книге нет.
А н т о н (перелистывая книгу). А это что? (Читает вслух.) «…Минимум заработной платы, то есть сумма жизненных средств, необходимых для сохранения жизни рабочего как рабочего». Здесь ничего не сказано о детских порциях. Я работаю, как все, и жрать хочу, как все. Поэтому — подавай минимум!
Ф р а у Ф л и н ц. Ты — дурак. Господин Нойман заставляет учить это, чтобы вы не попались на их удочку. То, что здесь написано, — не для порядочных людей.
Готлиб смеется.
А н т о н. Небось думаете — раз вы старше, значит, можете из меня веревки вить? Даже хорошо, что я всегда получаю меньше всех: я зато быстрее управляюсь с едой и теперь знаю все назубок. (Повторяет.) «Пролетарии же могут завоевать общественные производительные силы, лишь уничтожив свой собственный нынешний способ присвоения». Может быть, господин Нойман прав, а я — идиот, но я понимаю это так… (Встает, отбирает у Готлиба картофелину и съедает.)
Готлиб дает ему затрещину, в ответ получает куда более сильную и летит в угол.
(Усаживается за его тарелку.) «Призрак бродит по Европе». Отдавайте картошку, мне тоже положено.
Ф р а у Ф л и н ц. Иисус-Мария, он поднял руку на старшего брата! Господь тебя покарает, и она отнимется. Перестань сейчас же! Ты разве не слыхал, что сказал господин Нойман?
А н т о н (закашлявшись). Он буржуй. (Продолжает есть.)
Ф р а у Ф л и н ц. Ты говоришь уже как красный. Замолчи. Будешь делать, что мать скажет. (Сердито начинает читать вслух.) «Вы приходите в ужас от того, что мы хотим уничтожить частную собственность… Да, мы действительно хотим это сделать». Повтори!
В комнате появились кой-какие вещи. Посредине большой стол, на котором К а р л мастерит немыслимый радиоприемник. Ф р а н т и ш е к помогает ему. Г о т л и б лежит на кровати и читает. Н е с к о л ь к о з н а к о м ы х Флинц сидят в углу. Ф р а у Ф л и н ц разливает кофе. Воскресенье.
К а р л. Мать, я уже что-то слышу.
Из приемника слышится страшный треск.
Г о т л и б. Это всегда так будет трещать?
Ф р а у Ф л и н ц. Уж Карли разберется. Год назад парень и понятия не имел о радио, а теперь мастерит сам. (Карлу.) Карли, хочешь кусок пирога?
К а р л (выключив радио). Лампа барахлит, поэтому шум. (Франтишеку.) Дай другую.
Ф р а у Ф л и н ц. Беда с ним. Ничего не ест. Вот из таких и выходят академики.
К а р л (Франтишеку). Паяльник!
Ж е н щ и н а. Тебе можно позавидовать, Марта. Я вижу, твои ребята о тебе заботятся. Новый стол, керосинка, теперь радио. А я — одна-одинешенька на свете. И как это тебе удается, чтобы постоянно везло в жизни?
Э л е р т. Вы еще спрашиваете? Фрау Флинц ничего знать не хочет, кроме своих парней. И держит их подальше от политики.
Из приемника слышен свист и обрывки музыки.
Г о т л и б. Этак можно испоганить все воскресенье.
К а р л. Мать, у нас есть радио. (Удовлетворенный отходит от стола.)
Слышны позывные.
Э л е р т. Это РИАС[3].
Все придвигаются поближе к столу.
Д и к т о р. Говорит РИАС, Берлин. Начинаем передачу для лишенных родины в русской зоне. Для людей, вынужденных ютиться в подвалах, для людей, которым власти запрещают быть людьми, мы передаем «Песню о родине». Этим мы удовлетворяем просьбу мясника Бёнке из Бреслау. Исполняет каминское хоровое общество, ныне находящееся в Люнене, Вестфалия.
Э л е р т. Знаю я их.
Звучит песня: