А мне —
Не надо милосердья. Не прошу я
О жалости ни Бога, ни людей.
Царь
Скажите, кто вы, чтобы мы узнали,
Какое милосердье оказать вам,
Какое быть должно гостеприимство.
И чтоб узнали вы, с кем говорите,
Я имя назову свое сперва,
Чтоб, говоря со мной, вы оказали
Моей особе должное почтенье.
Меня зовут Эгерио, я царь,
Владыка царства малого; его я
Считаю малым, раз оно мое,
И до тех пор в себя я не поверю,
Пока не станет целый мир моим.
И я одет не в царскую одежду,
На мне одежда варвара, я — зверь,
И пусть для всех кажуся диким зверем.
Имен богов не знаю я; не верю
Ни в одного; их нет здесь между нами,
Мы никому не молимся, не верим;
Мы верим лишь в рождение и смерть.
Теперь, мое величие узнавши.
Узнав, кто я, скажите мне, кто вы?
Патрик
Меня зовут Патрик. Моя отчизна —
Ирландия, ее другое имя —
Гиберния; родимое селенье
Мое зовется Токсом, и едва ли
Ты слышать мог о нем когда-нибудь,
Незнатное и бедное селенье.
Меж севером и западом оно
Ютится на горе, и всюду снизу
Шумит свирепо море, замыкая
В тюрьму тот горный остров[69], что зовется
Для вечной славы Островом Святых:
Столь многие, о, властный повелитель,
Как мученики, кончили там жизнь,
Ревнителями веры выступая,
В чем есть предел для совершенства верных.
Родители мои — ирландский рыцарь
И верная сопутннца его.
Одна из благородных дам французских.
Они не только эту жизнь мне дали,
Но благородства высшего другую,
Рассвет первоначальных лет моих:
Свет веры н правдивое ученье
Христа, — тот храм, в который нас ведут
Врата небес, крещение святое,
Из таинств церкви первое. Отдав
Супружеству ту дань, что служит общей
Для всех, кто в узы брака заключен,
Родители мои, из благочестья
Покинув мир, вступили в монастырь,
В две разные обители замкнулись,
Где жили в целомудрии, пока
Последней грани жизнь их не коснулась.
Тогда, тысячекратно показав,
Как сильно правоверное их рвенье,
Они душою с небом сочетались,
А прах телесный предали земле.
Пять лет, как сирота, я оставался
На попеченьи женщины святой,
Пять раз двенадцать знаков зодиака
В единой сфере солнцем озарились,
Как Бог взыскал меня своим вниманьем,
Во мне явив могущество свое:
Всегда своим орудьем избирает
Он существа смиренные, дабы
Величие свое с сделать явным
И чтоб Ему здесь в мире надлежала
Лишь одному божественная слава.
И вот однажды, — Небо призываю
В свидетели, не суетная гордость,
А только ревность веры побуждает
Меня повествовать о сих делах,
Не мной, а небесами сотворенных, —
Приходит к двери дома моего
Один слепой, чье имя было Гермас,
И говорит: "Сюда я послан Богом,
Он повелел, чтоб именем Его
Ты даровал мне зрение". Покорно
Велению такому повинуясь,
Я сотворил над мертвыми глазами
Таинственное знаменье креста, —
И вдруг из тьмы они вернулись к свету.
В другой же раз, окутавшись, как дымом,
Густыми облаками, небеса
Вступили в распрю с миром, посылая
Потоки снега быстрые в таком
Непобедимом множестве, что только
Растаял он под жгучим светом солнца,
Как улицы в каналы превратил
И затопил селение, и стали
Дома как бы суда из кирпичей,
Как корабли чудесные из камня.
Кто видел, чтобы можно было плавать
По высям гор? и кто по зыби водной
Носиться мог среди лесных вершин?
Я сотворил над дикими водами
Таинственное знаменье креста,
Замерзшим языком я повелел им
Во имя Бога вновь туда вступить,
Где прежде им приют был предначертан,
И воды, повинуясь, отошли,
И в миг один земля сухою стала.
О, кто хвалы не вознесет Тебе,
Великий Боже! Кто не возжелает
Тебя любить и сердцем исповедать!
И большее я мог бы рассказать,
Но голос мой смирением удержан,
Молчат уста, немеет мой язык.
Я вырос наконец, не столько склонный
К военным браням, сколько к правде знанья,
Священному Писанию и чтенью
Житий святых, чья школа учит нас
Благоговенью, вере, упованью
И милосердной сладости любви.
И вот, — в те дни, как этим я был занят, —
Однажды вышел я на берег моря,
С кой-кем из сотоварищей моих,
Вдруг там, где находились мы у взморья,
Пристал корабль какой-то, и с него
Толпой вооруженною сорвались
Корсары, бич морей, и взяли в плен
Меня и всех других! И чтоб добычей
Не рисковать, — поднявши паруса,
Они, не медля, снова вышли в море.
Был капитаном этого судна
Филипс Роки, дерзостный настолько,
Что если бы с земли исчезла дерзость,
Ее нашли бы в сердце у него.
Уж много дней опустошал он море
И берега Ирландии, повсюду
Производя убийства и грабеж.
Из всей толпы захваченной меня лишь
Оставил он в живых: как говорил он,
Меня тебе отдать он был намерен,
В знак подданства, как твоего раба,
О, как бывает горестно обманут
В своих желаньях темный человек,
Замыслив что-нибудь помимо Бога.
Прямой свидетель этому — Филипо,
На дне морском. Не дальше как сегодня,
В безветрие, уже в виду земли.
Возникшей над спокойной гладью моря, —
В одно мгновенье рухнул план его.
Встал ветер и завыл в своих глубоких
И впалых недрах, море застонало,
На волны — волны быстро взгромоздились.
Как горы над горами, и с вершин
Обрызгали соленой влагой солнце,
Гася его прекрасные огни.
Фонарь наш корабельный, вплоть у неба,
Качался нам блуждающей кометой.
Огнисто дымным выбросном паров,
Или звездой, упавшей из оправы.
Еще одно мгновенье, и корабль
Низринулся в раскрывшиеся бездны,
Морского дна коснулся, и распался, —
И вкруг него губительные волны
Восстали, как надгробный алебастр,
Среди кораллов пышных и жемчужин.
Не знаю, для чего меня хранит
Святое Провиденье, — бесполезен
И скуден я, но Небо пожелало,
И у меня дыхания хватило,
Не только для того, чтобы спастись,
Но снова встал лицом к лицу со смертью,
Спасая жизнь того, кто пред тобою,
Бесстрашного и юного. К нему
Меня влечет неведомая тайна
И думаю, когда-нибудь воздаст
Он мне сторицей этот долг. А ныне
Мы, спасшись оба милостию Бога,
Теперь стоим пред вами, как рабы,
В несчастий своем, быть может в счастья,
Мы ждем, чтоб вы смягчились нашей долен,
Чтоб в вас возникла жалость к нашим мукам,
Чтоб наше зло у вас нашло конец