Директора «Россервиса» нигде не было видно, хотя Вера и помнила его по прошлым посещениям ресторана в качестве распорядителя. На этот раз Главного не могло быть в «Негреско» — он же арестован в офисе «Россервиса».
Алексея теперь зовут Алексис. Но Вере не совсем нравится это имя, потому что у французов не приняты уменьшительно-ласкательные сокращения, как у русских. Она обращается к нему по-старому, так, как обращалась в Москве.
— Прикинь, Лёша, — говорит она и в её голосе звучит любопытство, — Главного арестовали там, но и здесь его нет. Разве это возможно?
— А в чем дело? — не понимает Алексей.
— Я думала, что мой мир не связан с другим, оторван от него. Но выходит — это не так! То, что происходит в «Россервисе» каким-то образом откликается здесь.
Отпивая вино, Алексей глубокомысленно замечает:
— И правильно! Мы же не можем быть полностью оторваны от того мира. Всё остается у нас в голове, и это никуда не выкинешь.
— Печально! — констатирует Вера, но глаза её смеются. Она не грустит, потому что ей кажется всё это неважным, не влияющим на отношения с Алексеем.
Пусть, всё остается в её голове. Пусть! Она не возражает. Она лишь пропустит через себя как через фильтр все эти лица людей, настроения, слова, мысли. Она оставит только то, что нужно для её мира, а остальное выкинет, отсеет, как отсеивают злаки от плевел.
Между тем, Алексей продолжает:
— Вера, помнишь флэшку, которую ты отдала мне на Триумфальной площади?
— Помню.
— Я сейчас, — он поправляется, — сегодня должен отдать её «Улиссу», чтобы освободили Иру. Вместо этого мы здесь, с тобой. Пьем вино…
Вера коротко задумывается.
— Да много странного, Лёша. Время идет здесь не так как там, оно течет медленнее. Я думаю, ты еще успеешь поменяться, и Иринку освободят. Но ты… У тебя с ней ведь что-то было?
Она спрашивает, желая, чтобы между ней и подругой была полная ясность в будущем. Перед походом в спортбар Ирина предупреждала её в отношении Алексея, о своих матримониальных планах и Вера пошла ей навстречу, потому что тогда Алексей её не интересовал. В этой жизни сложилось по-другому.
— Это несерьезно! — отмахивается Алексей. — Несерьезно! — повторяет он и смотрит на девушку так, что она замечает, как его серые глаза темнеют, в них появляются золотисто-зеленые огоньки, точно у животных породы кошачьих.
Чтобы проверить свою догадку, она берет свечу, стоявшую на их столике, и подносит сбоку к его лицу. Алексей невольно тянется взглядом за язычком пламени, и Вера видит, как сверкают зеленым кошачьим блеском его глаза.
— Ты похож на кота, — говорит она, — у тебя блестят глаза.
— Наверное, блестят, — соглашается он, — я же тебя люблю!
По залу ходит Горбоносый в черном фраке. Фрак делает его стройнее и выше. Как гласит бейджик, прикрепленный к лацкану фрака, Горбоносый является старшим распорядителем зала. Оказывается, именно он заменил Главного. Ему помогает девушка — двойник Насти, той самой, которая работала в холле, встречая посетителей.
Вера машет рукой и зовёт Горбоносого к себе.
Тот подходит, улыбается, отчего его несимпатичное лицо начинает выглядеть привлекательнее: огромный нос кажется меньше, глаза — добрее, и даже жидкие усики над верхней губой кажутся милыми и пушистыми, как у домашнего кота.
— Я всё хочу спросить, — говорит Вера, — но забываю, вас как зовут?
— О, мадмуазель, — на французский манер отвечает Горбоносый, — в этом нет никакой тайны. Меня зовут Сильвен, а это моя дочь — Сильвиан.
Он показывает рукой на девушку, напоминающую Настю. Та издали приветливо машет и Алексей, покосившись на Веру, несмело ей отвечает. Однако Вера не ревнует, она догадывается кое о чем.
— Сильвен, — говорит она, — похоже на имя римского бога Сильвана. Сильван — бог лесов и полей, то же самое, что Фавн. А дочь ваша, может зваться Фавией?
— Как вам будет угодно! — учтиво отвечает Сильвен.
— А как вас звали там, в другой жизни, в бизнес-центре «Орион»? — не унимается Вера.
Горбоносый на мгновение задумывается.
— Там у меня была фамилия Козлов, а звали Паном.
— Пан Козлов? — удивляется Алексей.
— Точно!
Вера удовлетворенно улыбается, она говорит:
— Я так и думала. Фавн, Сильван, Пан. Это имена одного и тог же бога. Я права?
Сильвен не отвечает. Он недоуменно пожимает плечами, довольно быстро теряя на лице выражение приветливости, как дерево теряет листья при резких порывах ветра, и отходит к другому клиенту.
— Куда же вы? Мы еще не проверили рожки у вас на голове! — шутит Вера, пытаясь выглядеть веселой.
На самом деле она не понимает, чем вызвала недовольство Сильвена. Разве в том, что она сказала, было что-то оскорбительное, грубое? Или она невольно открыла тайну, которую Фавн хотел скрыть от людей?
— А я проверял ноги у Насти, — тоже решает пошутить Алексей, но промахивается со своей шуткой.
— Как это? — хмурится Вера, — ты с ней спал?
— Нет. Ты что! Я… — Алексей задумывается о том, как деликатней рассказать о разговоре с Настей в корпоративной столовой. — Я думал, что она связана с Фавном и спросил, не мохнатые ли у неё ноги. Ну, ты понимаешь, как у козы…
— И что она сказала?
— Она показала. Одну ногу. Нога была нормальной, без шерсти.
— Ага! Вот видишь!
— Что видишь? Подумаешь, показала ногу! Знаешь, я бывал на пляже и видел кое-что еще, кроме женских лодыжек.
— Успокойся, дурачок! Я не ревную — нельзя ревновать к богам и их детям.
Вера снова улыбается, показывая, что понимает шутку.
Наверное, недовольство Сильвена вызвано не только тем, что Вера назвала его тремя разными именами. Весьма возможно, Сильвен или, правильнее, Фавн, не хотел, чтобы каким-то образом затронули его дочь Фавию.
Она присутствует здесь в зале и Вера глядит на неё долгим взглядом, но не находит ничего сверхъестественного. Обычная девушка, худая, с чуть удлиненным незагорелым лицом. Фавия быстро двигается между столиками с весело улыбаясь.
«Она задорная!» — с завистью думает Вера, как она обычно думает о тех, кто обладает чертами характера, которых у неё нет, но которые являются в её глазах несомненным достоинством. Спокойная, уравновешенная Вера всегда завидовала таким девушкам. Наверное, поэтому и подружилась с Ирой, ведь та была очень веселой.
На улице совсем стемнело. Солнце почти упало за горизонт, оставляя далеко в небе тающие розовые полоски. Неожиданно в зале загорается яркий свет, освещая импровизированную сцену, на которой стоит белое фортепиано. Буквально несколько минут назад, здесь играл негритянский джаз-банд, но теперь, будто по мановению руки невидимого мага, они испарились вместе с инструментами.
Откуда-то сбоку появляется Сильвен, но не в черном, а уже в белом фраке. Он садится за белое фортепиано, залитый белым электрическим светом, открывает крышку, и льется тихая щемящая сердце музыка. Она такая же грустная, как грустна временами любовь.
— Это Эрнесто Кортазар, — говорит вполголоса Вера, узнавая композицию. — Сильвен играет «Глупое сердце».
Её глаза влажнеют, она протягивает руку через столик и слегка касается руки Алексея. Настроение Веры передается молодому человеку; его лицо отражает состояние души, размягченной музыкой — оно принимает мечтательное выражение, глаза блестят. Алексей ставит бокал с вином на стол.
— Потанцуем? — предлагает он.
Вера не отказывается. Напротив, ей приятно предложение Алексея, приятна чувственная музыка, эта атмосфера позднего субботнего вечера. Они выходят в освещенный светом круг, Вера кладет руки на плечи Алексея и они медленно кружатся под плавные и трепетные ноты, извлекаемые пианистом из фортепиано.
Сильвен между тем, закончив играть «Глупое сердце», начал «Молчание Бетховена» — ту самую композицию, которую Вера слышала в лабиринте на двадцать первом этаже бизнес-центра «Орион».