— У меня есть разговор и к тебе, Нигер Фабий, — сказал офицер.
— Присаживайся же, Сильван, будь моим гостем!
— Спасибо. Только представь себе: если Урсула повысят и назначат префектом лагеря, то у меня есть неплохие шансы стать в ближайшем будущем главным центурионом.
О да! Эта должность, наверное, будет стоить тебе целого состояния! — пошутил Нигер Фабий.
— Ты что, сомневаешься в моей смелости, араб? — со злостью прошипел Сильван. Если честно, то я не ожидал от него такой реакции на безобидную шутку купца.
— Нет, о смелейший из Сильванов, — рассмеялся Нигер Фабий. — В твоей смелости я не сомневаюсь. А вот в твоих финансовых возможностях… Тех пяти серебряных денариев, которые ты смог выманить у моего юного друга, тебе явно не хватит.
— Ты согласишься дать мне в долг определенную сумму? лицо офицера вдруг стало очень серьезным.
— Нет, — не задумываясь, ответил Нигер Фабий, — ни одному римлянину, находящемуся в Галлии, я не дам в долг даже одного сестерция. Слишком уж здесь неспокойно.
— Послушай меня внимательно, араб! Уходящий в отставку praefectus castrorum хочет подарить Цезарю лошадь, потому что проконсул помог ему арендовать в Риме недвижимость по очень выгодной цене.
— А я думал, что Цезаря больше интересуют женщины, чем лошади, — сказал Нигер Фабий.
— Ты прав, купец. Но между этими двумя увлечениями есть одна существенная разница: женщинами Цезарь овладевает бесплатно, а лошадей ему приходится покупать.
— Мне очень жаль, Сильван, но у меня нет лошадей, которых я хотел бы продать, — примирительным тоном сказал Нигер Фабий.
— А как же те, что привязаны за твоим шатром? За обеих лошадей — за коня и кобылу — я предлагаю тебе восемьсот серебряных денариев.
По тону офицера можно было понять, что он раздражен, поскольку его предположения, похоже, оправдались: купец не собирался продавать лошадей.
— Я понимаю и очень ценю честолюбие префекта лагеря, который, уходя в отставку, решил удивить Цезаря, выразив ему свою признательность. Но если он дал тебе поручение купить лошадь за восемьсот денариев, то, скорее всего, уважаемый префект имел в виду не лошадь, а мула или осла.
— Девять тысяч денариев за двух животных! — с недовольной миной выпалил Сильван, сделав вид, будто не обратил внимания на ироничное замечание Нигера Фабия, которое любым другим римлянином было бы воспринято как смертельная обида. Девять тысяч денариев — примерно столько зарабатывал примипил за два года службы.
— Сильван, — спокойно произнес араб, — тебе известна стоимость перевозки одного шеффеля[40] из Александрии в Рим? Если нет, то я тебе скажу, что тариф составляет шестнадцать денариев за шеффель. Одна лошадь соответствует примерно одной тысячи восьмистам шеффелям. Это значит, что за перевозку лошади из Александрии в Рим нужно заплатить двадцать восемь тысяч восемьсот денариев. И это за одну-единственную худую, хромую клячу! Но мои лошади самые быстрые во всем Средиземноморье! В Риме на скачках победитель получает двенадцать тысяч пятьсот серебряных денариев за один выигранный забег.
— Ты же не станешь требовать сорок тысяч серебряных денариев за одну-единственную лошадь! — возмутился офицер.
Нигер Фабий усмехнулся. Вдруг, совершенно неожиданно для всех, он нараспев крикнул: «Лууууна!»
Через некоторое время полог, закрывающий вход, отодвинулся, и в шатер просунула голову кобыла Нигера Фабия, по мускулистой шее и изящной голове которой сразу можно было понять, что в ее жилах течет чистейшая кровь арабских скакунов.
— Что скажешь, Луна? Ты хочешь, чтобы я тебя продал? — спросил Нигер Фабий, обращаясь к животному.
Луна тихонько заржала и резко мотнула головой.
— Иди ко мне, моя красавица, — нежно сказал купец.
Кобыла вошла в шатер и, проходя мимо Сильвана, взмахнула своим чистым расчесанным хвостом, слегка задев им римского офицера по лицу. Луна остановилась рядом с Нигером Фабием. Люсия подошла ко мне и улеглась рядом. Похоже, новый гость ей совсем не нравился.
— Ты хочешь есть, Луна? — спросил араб.
Кобыла раздула ноздри, наклонилась к хозяину и начала раздвигать мордой густые волосы Нигера Фабия, чтобы добраться губами до его левого уха. Купец взял со стола финик, откусил от него небольшой кусочек, а оставшуюся часть протянул лошади, которая, тихонько заржав, тут же начала жевать лакомство. Она громко чавкала, выставляя на всеобщее обозрение свои огромные белые зубы. Глядя на нее, можно было подумать, будто она потешается над незадачливым римлянином.