Класс затих сразу. Мистер Тэйт не нарушал тишины и только рукой копался между колен, а его туго накрахмаленные манжеты и воротничок слегка поскрипывали. Стивен не поднимал глаз. Стояло зябкое весеннее утро, глаза у него были слабые и болели. Он сознавал, что он провалился и уличен, что разум его убог, а дом нищий, и шею ему колол острый край поношенного и перевернутого воротничка.
Короткий звучный смешок мистера Тэйта снял в классе напряжение.
– Возможно, вы сами этого не знали, – сказал он.
– А где ересь? – спросил Стивен.
Мистер Тэйт оторвал руку от раскопок и развернул его сочинение.
– Вот. Речь идет о Создателе и душе. Так… мм… мм… Ага! «Без возможности когда-либо приблизиться». Это ересь.
Стивен пробормотал:
– Я хотел сказать, «без возможности когда-либо достигнуть».
Этим он проявлял покорность, и мистер Тэйт, умиротворенный, закрыл сочинение и передал ему со словами:
– А… Вот как! «…когда-либо достигнуть»… Это другое дело.
Но класс было не так легко умиротворить. Хотя после занятия никто с ним не говорил о происшедшем, он чувствовал вокруг смутное, но всеобщее злорадство.
Через несколько дней после этого публичного выговора, идя вечером по Драмкондра-роуд с письмом в руке, он услышал за собой окрик:
– Стой!
Обернувшись, он увидал, как в сумерках к нему приближаются трое из его одноклассников. Окрик исходил от Цапленда, который шагал между двумя спутниками, размахивая в такт шагам тонкой тростью. Боланд, его приятель, шагал рядом с ним, широко ухмыляясь, а Нэш, немного отставший и запыхавшийся от скорости, отдувался и мотал большой рыжей головой.
Мальчики свернули вместе на Клонлифф-роуд и начали говорить о книгах и о писателях, рассказывая, что они читают и сколько книг в шкафах их родителей. Стивен слушал их не без удивления: Боланд был в классе признанным тупицей, так же как Нэш – лентяем. И в самом деле, когда разговор пошел о любимых писателях, Нэш назвал капитана Мэрриэта, объявив, что он – самый великий писатель.
– Шутишь! – сказал Цапленд. – Спросим Дедала. Кто самый великий писатель, Дедал?
Стивен уловил тон насмешки в его вопросе и в свою очередь спросил:
– Из прозаиков, ты хочешь сказать?
– Да.
– Я думаю, Ньюмен.
– Это который кардинал? – спросил Боланд.
– Да, – отвечал Стивен.
С широкой ухмылкой, разлившейся по его веснушчатой физиономии, Нэш обернулся к Стивену и спросил:
– Ты что, любишь кардинала Ньюмена, Дедал?
– Ну, многие говорят, что у Ньюмена лучший прозаический стиль, – пояснил Цапленд своим спутникам. – Но он, разумеется, не поэт.
– Цапленд, а самый лучший поэт кто? – спросил Боланд.
– Лорд Теннисон, конечно, – ответил Цапленд.
– Да-да, Теннисон, – сказал Нэш. – У нас дома все его стихи в одном томе.
Здесь Стивен, не выдержав данного себе обета молчания, взорвался:
– И Теннисон – поэт? Да он же простой рифмач!
– Уж это ты брось! – сказал Цапленд. – Все знают, что Теннисон – величайший поэт.
– А кто ж по-твоему самый великий поэт? – спросил Боланд, толкнув соседа локтем.
– Конечно, Байрон, – заявил Стивен.
Сначала Цапленд, а затем и вся тройка презрительно расхохотались.
– Что вы смеетесь? – спросил их Стивен.
– Над тобой смеемся, – отвечал Цапленд. – Байрон – самый великий поэт! Да он для одних необразованных!
– Славный небось поэт! – сказал Боланд.
– А ты помалкивай лучше, – с задором повернулся к нему Стивен. – Ты о поэзии только знаешь, что сам накорябал на стене в сортире, тебя на порку за это послать хотели.
Про Боланда действительно говорили, что он написал на стене в сортире стишок про своего одноклассника, который уезжал из колледжа на каникулы верхом на пони:
При этом выпаде оба приспешника замолкли, но Цапленд не прекратил атаки:
– Как бы там ни было, а Байрон – еретик и безнравственная личность.
– А мне дела нет, каким он был! – с жаром воскликнул Стивен.
– Значит, тебе нет дела, был ли он еретик? – спросил Нэш.
– Да ты-то что знаешь тут? – крикнул Стивен. – Что ты, что Боланд, вы в жизни строчки не прочитали, кроме тех, что списывали!
– Я знаю, что Байрон был плохой человек, – сказал Боланд.
– Держите-ка этого еретика! – скомандовал Цапленд.
В ту же минуту Стивен был схвачен.
– Тэйт уже однажды тебе задал трепку, – продолжал Цапленд, – у тебя в сочинении была ересь.
– Я ему завтра все скажу, – посулил Боланд.
– Да ну? – сказал Стивен. – Ты у нас рот боишься раскрыть!
– Я боюсь?