– Эти слова, что вы сказали сейчас, – объявил он, – это ж из Евангелия, насчет не препятствуйте детям приходить ко мне.
– Давай-ка спи дальше, Темпл, – сказал О’Кифф.
– Так я что хочу сказать, – продолжал Темпл, адресуясь к Глинну, – раз Иисус не препятствовал детям приходить к нему, чего же ихняя церковь всех отправляет в ад, кто некрещеным помрет? Это почему, а?
– А ты сам-то крещеный, Темпл? – спросил чахоточный студент.
– Нет, вот почему их в ад отправляют, если Иисус говорил, чтобы все к нему приходили? – настаивал Темпл, стараясь заглянуть в глаза Глинну.
Глинн кашлянул и отвечал вежливо, с трудом сдерживая нервное хихиканье и помогая каждому слову зонтом:
– Если такие обстоятельства, по вашему замечанию, налицо, то я усиленно задаю вопрос, откуда эта наличность.
– Да оттуда что церковь жестока, как все старые грешницы, – сказал Темпл.
– Вполне ли ты правоверен в этом вопросе, Темпл? – вкрадчиво спросил Диксон.
– Это святой Августин сказал, что некрещеные дети пойдут в ад, – отвечал Темпл, – потому как он сам был старый жестокий грешник.
– Снимаю перед тобой шляпу, – сказал Диксон, – но мне все-таки помнится, что для таких случаев существует лимб.
– Да брось ты с ним спорить, Диксон, – грубо отрубил Крэнли. – Не спорь и не гляди на него. Возьми да отведи домой на веревке как блеющего козла.
– Лимб! – воскликнул Темпл. – Тоже вот отличная выдумка, под стать аду.
– Только без его неудобств, – заметил Диксон.
Он повернулся ко всем с улыбкой и сказал:
– Надеюсь, я выражаю мнение всех присутствующих.
– Ты прав, – сказал решительно Глинн. – Ирландия в этом вопросе единодушна.
Концом зонта он пристукнул по каменному полу колоннады.
– Ад, – сказал Темпл. – Эту придумку серолицей супружницы сатаны я могу уважать. Ад, тут что-то есть римское, такое как стены римские – мощное, уродливое. А лимб – это что?
– Уложи-ка его в люльку обратно, Крэнли! – крикнул О’Кифф.
Крэнли быстро шагнул к Темплу, остановился и, топнув ногой, прикрикнул как на курицу:
– Кыш!
Темпл тут же подался в сторону.
– А знаете, что такое лимб? – закричал он. – Знаете, как такие штуки у нас называются в Роскоммоне?
– Кыш! Пшел вон! – закричал Крэнли, хлопая в ладоши.
– Ни тебе задница, ни локоть! – презрительно крикнул Темпл. – Вот это что, ваш лимб.
– Дай-ка мне твою палку, – сказал Крэнли.
Рывком он завладел тростью Стивена и ринулся вниз по лестнице, но Темпл, услышав звуки погони, помчался в сумерках как ловкий и быстроногий зверь. Тяжелые сапоги Крэнли загромыхали по квадрату двора, а потом грузно простучали обратно, раскидывая гравий при каждом шаге.
В походке его был гнев, и гневным, резким был жест, которым он сунул палку обратно в руки Стивена. Стивен чувствовал, что у этой разгневанности есть иная причина, но, изображая спокойствие, он слегка тронул Крэнли за руку и кротко промолвил:
– Крэнли, я ведь сказал тебе, что мне надо с тобой поговорить. Идем отсюда.
Крэнли посмотрел на него и после небольшой паузы спросил:
– Сейчас?
– Да, сейчас, – сказал Стивен. – Тут мы не можем говорить. Идем отсюда.
Молча они пересекли дворик. Со ступенек колоннады, оставшихся позади, послышался негромко насвистываемый мотив птичьего зова из «Зигфрида». Крэнли обернулся: и Диксон, тот, кто свистел, крикнул им:
– Друзья, вы куда? А как насчет той партии, Крэнли?
Перекрикиваясь в вечерней тишине через двор, они стали сговариваться о партии в бильярд в отеле «Адельфи». Стивен продолжал путь один, выйдя на тихую Килдер-стрит. Напротив гостиницы «Под кленом» он остановился и снова стал терпеливо ждать. Название гостиницы, бесцветное полированное дерево, бесцветный и безразличный фасад кольнули его как чей-то презрительно-вежливый взгляд. Он с гневом смотрел в мягко освещенный холл гостиницы, рисуя в воображении гладкую и безмятежную жизнь населявших ее ирландских патрициев. Мысли их занимают военные поставки, управляющие поместьями – на дорогах страны им кланяются крестьяне – они знают названия разных французских блюд и отдают приказания своим кучерам крикливыми голосами, провинциальность которых пробивается сквозь накрепко заученный выговор.
Как пробиться ему к их сознанию, как подействовать на воображение их дочерей, прежде чем они зачнут от своих эсквайров, – чтобы они вырастили потомство не такое жалкое, как они сами. И в сгущающемся сумраке он чувствовал, как помыслы и желания народа, к которому он принадлежал, мечутся будто летучие мыши на темных деревенских проселках, под кронами деревьев и по берегам ручьев, над болотами и прудами. Женщина поджидала у дверей, когда Давин проходил ночью, она дала ему кружку молока и почти зазывала его к себе в постель – потому что у Давина были кроткие глаза того, кто может сохранить тайну. Но его женские глаза никогда не зазывали.