— Ну, за мной, шагом марш!
Савченко заводит нас в турлучную[63] избу, насквозь прокуренную скверной махоркой и тускло освещенную одним окошечком.
— Ефрейтор Семенов! — зовет Савченко. — Принимай новичков. Сделай, что надобно. Да пошли кого-либо мне дров наколоть.
— Слушаюсь, господин унтер.
Из сизой мглы выдвигается ефрейтор — солдат средних лет, с подстриженной русой бородкой. Савченко уходит.
— Заходите, братцы, — улыбаясь говорит ефрейтор. — Вон там, кажись, у окна, есть место. Петров, а Петров! Подвинь маленько тюфяк. Вишь, два товарища. Пущай спят по соседству.
— Пущай! Мне разве жалко?
Петров, молодой веснушчатый солдат, смотрит на нас разинув рот и глуповато улыбается.
— Проходи, братцы.
Мы присаживаемся на нары. В избе жарко и сыро. С нар на нас устремлено несколько пар глаз. Тишину нарушает ефрейтор. Он громко зевает, крестит рот и, откашлявшись, деликатно спрашивает:
— А вы кто ж такие будете, братцы? По шинелям — вроде поляки.
— Поляки, — подтверждаю я.
Снова наступает неловкое молчание.
— На прошлой неделе к нам в полк девяносто пять поляков пригнали, — говорит Петров. — И кто в шинелях, кто в мужицких сермягах, а кто и вовсе в лохмотьях… Командир приказал сей же час строить для них одежду…
— Да, поляков нынче на Кавказе много, — соглашается ефрейтор. — Но не столько поляков, сколь беглых. Кажин день кого-нибудь приводят, и кого прямо в линейное войско, а кого и на работу к казакам определяют.
— И почему столько народу нынче в бегах? Недород, что ли, в России, или просто так утекают? — с сильным украинским акцентом говорит пожилой усач, поднимаясь с нар и набивая трубку.
— А ты, Гриценко, чем про беглецов гадать, сходил бы в цейхгауз, получил мешки для спанья новичкам и что положено, а за соломой они сами потом сходят, — предлагает ефрейтор.
— И я пойду, Семенов, и мешки им набью. Пущай посидят. С дороги, чай, умаялись братцы, а мне все одно делать нечего, — говорит Петров.
— Иди, коли охота. Постой! А дрова Савченко кто наколет?
— Да я! Вот принесу сенники… Успеется, — успокаивает ефрейтора Петров.
Вместе с Гриценко он уходит, и снова в избе тишина.
— Что же вас к нам на службу прислали, или вы сами приехали? — осторожно расспрашивает ефрейтор.
Я усмехаюсь:
— Прислали. Поляки сами на Кавказ будто не ездят.
— Бывает и ездят… А за что же вас? За провинность?
— Да.
Дверь распахивается, Гриценко и Петров вваливаются в избу с мешками, набитыми соломой, укладывают их на нары.
— Вот вам, братцы, спите с богом на свежей соломке. А мы теперича к унтеру дрова колоть, а там, глядишь, и ужин.
Ефрейтор предлагает нам иглу с бечевкой, чтобы зашить тюфяки. Пока мы занимаемся устройством постелей, возвращается и Гриценко с Петровым. Несут котел с кашей и хлеб.
Солдаты подходят к столу, размашисто крестятся и вынимают из-за голенищ деревянные ложки.
— Садись, братцы, — приглашает нас ефрейтор.
— Вот вам и ложки.
Мы с Тадеушем крестимся, и я замечаю, как внимательно смотрят на нас новые товарищи. Никто не смеется Все держат ложки наготове и ждут, когда мы с Тадеушем сядем.
Вкусно пахнет горячая гречневая каша и грубый ржаной хлеб. Мы садимся, и тут из дальнего угла выдвигается еще один — черноволосый, средних лет солдат со сдвинутыми бровями. Он молча садится, загребает кашу и сосредоточенно дует на нее.
Ефрейтор ест легонько, как бы шутя, Гриценко с явным удовольствием, а на Петрова тяжко смотреть — он чавкает особенно громко и торопится, будто кто собирается отнять у него еду.
— Нет здоровее солдатской пищи, — говорит он. — У помещика я так не едал.
— А чем вас кормят еще? — полюбопытствовал я.
— Утром жидкая каша, в обед щи с мясом и каша, а к ужину завсегда такая, со шкварками. Хлеба вдосталь. Чарка водки тоже, ну а чай, ежели кто хочет, кипяток всегда есть, — отвечает ефрейтор.
— А сахар?
— Сахар? Да что ты, братец! Сахару для солдат не положено. Ежели кто балованый, можно на сатовке[125] у черкеса хлеб на мед променять. А друг твой что молчит?
— По-российски не знает.
— A-а… Плохо ему без тебя. Ну да научится. Видать, смирный паренек. Ты скажи, пусть ест поболе, чего он ложку положил?
Но Тадеуш уже сыт, и вид у него очень усталый.
— А ты, браток, не неволь себя, ложись, — говорит Гриценко.
Выждав, пока Тадеуш улегся, ефрейтор возобновил расспросы:
— Ты давеча сказывал, на Кавказ вас прислали за провинность? Дозволь же спросить, за каковскую?