— Здравия желаем нашему унтеру! — кричали они. — Ура господину Наленчу!
Я и не подозревал, сколько у меня оказалось друзей.
— Спасибо, братцы, что хотели меня выкупить, — сказал я, когда мне наконец дали возможность коснуться земли. — Очень рад, что ваши деньги не понадобились. Теперь вы получите их обратно.
Но солдаты подняли шум: денег обратно не надо. Пусть пойдут на выкуп кого-нибудь другого — тоже сироты, как Наленч. И велели артельщику доложить о своем решении ротному командиру.
Александровское укрепление[132] уже достраивалось, в скором времени отряд должен был идти в Анапу, а оттуда на зимние квартиры. Я быстро принялся за обычную работу.
Через несколько дней после возвращения меня вызвали к генералу Вельяминову. Он сидел на барабане возле палатки, окруженный свитой, а перед ним, на корточках, два черкеса. В одном я узнал Шерета.
Они привезли Вельяминову письмо-ультиматум, на которое подстрекал их Белль. Вельяминов слушал переводчика, и, как всегда, его глаза не выражали ни гнева, ни радости.
— Скажи ему, — обратился он к переводчику, — Россия не изменит свое решение и будет строить еще много укреплений. Черкесам я советую жить с нами в дружбе и не слушать агентов, которые мутят им головы. Если кто-нибудь приведет к нам рыжего купца, получит три тысячи рублей серебром.
Шерет выслушал переводчика. Глаза его вспыхнули гневом и презрением. С достоинством он отвечал:
— Мы посланы шапсугским народом и ответ генерала-плижера передадим в точности. Если бы генерал-плижер приехал в гости к Шерету, а посол английского короля или сам султан предложил выдать генерала за двадцать тысяч золотом, Шерет этого не сделал бы. Каждый гость для шапсуга — особа, посланная богом. Пусть будет стыдно генералу-плижеру за такое предложение!
Вельяминов выслушал это спокойно и сказал переводчику:
— Скажи ему, что гости бывают добрые и недобрые. Пора шапсугам в этом начать разбираться.
Вельяминов встал с барабана и приказал мне идти угощать Шерета и его спутника.
— Да угощай получше, а не так, как он тебя потчевал за работу.
Только тут и Шерет обратил на меня внимание. На лице его не отразилось ровно ничего. Может быть, потому, что выражать удивление у черкесов считается предосудительным?
Я поклонился ему и пригласил следовать в палатку, где было приготовлено угощение для послов.
Пока шапсуги ели, я оставался с ними. Шерет изредка на меня поглядывал, но держался с достоинством.
Прощаясь, я попросил переводчика сказать Шерету:
— Польский и черкесский народы имеют много общего: они храбры, благородны и одинаково бедны. Но я не захотел оставаться с вами, потому что увидел, что Англия и Порта думают вовсе не о вас, а о богатствах вашей земли и торгуют вашими девочками как скотом. Когда твой народ поймет все, как я, он прогонит Белля и его товарищей.
Шерет криво усмехнулся и ничего не ответил…
…Наконец я увидел Бестужева. Весну он провел в Закавказье и только недавно вернулся в отряд. На нем была офицерская форма. Я так обрадовался, словно произвели меня. Но Бестужев грустно усмехнулся:
— Этого я достиг ценой разбоя. Слышал, ты был в плену. Признаюсь, удивлен, что…
— …возвратился? — докончил я. — Думали, сам туда бежал?
Бестужев кивнул.
— Говорят, черкесы встречают поляков с приветом… Кроме того, ты сам мне когда-то сказал…
— К черкесам я не убегал. Когда-то, правда, об этом думал. И в плену были минуты, когда я решил было остаться…
— Что же помешало?
— Судьба. Послала возможность убедиться в том, что это не принесло бы никакой пользы отчизне. Не хочу помогать иностранцам загребать богатства Черкесии и торговать людьми.
— Как же теперь ты относишься к России?
— Как и до плена… Из двух зол выбирают меньшее. Я выбрал славянское зло. Но если бы вы знали, как я не хочу воевать! И никто, я уверен, не хочет.
— Знаешь, Миша, я об этом думаю все чаще и чаще. Отчего бы в горах не процветать мирной культуре? Горцы — хороший, благородный народ. Если бы они отказались от своих предрассудков и сделались нашими братьями! Не могу, понимаешь, больше не в силах их убивать. Но как уйти в отставку? Если бы получить рану! Но я опять о себе… Дай же тебя поцелую, мой славянский, а не турецкий или английский поляк. Идем по этому случаю выпьем. У меня есть славный чихирь![80]
Глава 51