Только на седьмые сутки достигли Бугаза. Началась амбаркация тех, кто отправлялся на усиление гарнизонов, а мы с порожними санями пошли обратно. Метель, слава богу, затихла. Не успели вернуться в Ивановскую — новый приказ: на Абин! Опять переправлялись через Аушедз и Тлахофиж. Воды там было по пояс, а где и по грудь. А на Кунипсе нас ожидал ад: со страшной силой, ударяясь друг о друга, по реке мчались огромные дубовые колоды с заостренными концами. Это приготовили нам шапсуги.
Начальство стояло в замешательстве.
Выбежал какой-то фейерверкер[94].
— Кто за мной! Давайте, братцы, поймаем рыбешку, да оседлаем во славу отечества!
Он бросился в Кунипс, стараясь схватить колоду. За ним прыгнул другой, третий. Тянули колоды к берегу
и связывали. Кто-то заметил вблизи черкесские плетни — мигом сорвали, настелили на импровизированный мост, и люди перешли Кунипс! Лошади переправлялись вплавь, а зарядные ящики волокли по дну. Шапсуги дали огонь, но было поздно. То-то они разозлились! «Вот если бы всегда можно было превращать злобу врага в добро, как получилось с черкесскими колодами!» — думал я.
Из-за этой возни только в густые сумерки мы приблизились к Абинскому укреплению и разбудили зловещую тишину барабанным боем и песней. Радость гарнизона была неописуемой. Те, кому по долгу службы пришлось зайти в укрепление, переходили из объятий в объятия. Истосковавшиеся солдаты не знали где нас посадить и как обогреть. Я был в числе таких гостей.
Аблов раскрыл было объятья, но я ему сообщил, что мне поручено его арестовать и вывести из укрепления.
Никто из свидетелей его ареста ни вздохом, ни жестом, ни взглядом не выразил сожаления. Даже девка Ефимия отвела взгляд от возлюбленного. Офицеры Бжозовский и Карпович прямо-таки засияли, когда я сообщил, что Аб-лова будут судить в Ставрополе за преступное поведение.
Абинское укрепление было в самом плачевном состоянии: валы развалились, во рву стояла вода, в казармах все цвело от сырости. Опять иссякли дрова, а в лазарете на койках лежали по два цынготных. Наш отряд починил валы, заготовил топливо, оставил роту для усиления гарнизона и вернулся на Кубань.
На привале под Кунипсом наша рота стояла на карауле. Перед цепью вдруг замаячил белой тряпкой шапсуг. Мы помахали ему.
Он бросился к нам опрометью, крича:
— Свой, братцы, я свой! — и чуть не сшиб с ног часового.
Велика была моя радость, когда я узнал в беглеце Станислава Подляса. Он был страшно худ и измучен, в рваной черкеске, надетой на голое тело. Пока мы вели его к командиру. Подляс рассказал, что, убежав от абловских издевательств, он не нашел радостей и у шапсугов, и все поджидал, когда придет наш отряд, чтобы вернуться к своим.
— Знаю, что должен быть наказан за бегство. Наказание охотно приму, только бы не угодить опять к Аблову.
— К Аблову ты наверняка не угодишь, — утешил я его. — Но, вероятно, до Ольгинского тет-де-пона тебе будет с ним по пути. Мы провожаем его на суд.
— Тогда все нипочем!
Из Ольгинской Подляса отправили в екатеринодарский карантин. Потом он должен был предстать перед военным судом. Опять я бросился к Воробьеву.
Он посоветовал написать ротному подробный рапорт и не забыть упомянуть про унтера, который видел раны Подляса.
Я написал рапорт, прибыл в Ивановку, но когда выходил от ротного, почувствовал страшный озноб и головную боль. Ночь провел из рук вон плохо, а утром приказали срочно выступить в Ольгинскую, которой грозила опасность. До Ольгинской я добрался, но оттуда попал в госпиталь.
Впоследствии я узнал, что только сто двадцать «железных тенгинцев» отправились выручать тет-де-пон. Все остальные свалились одновременно со мной. Эти сто двадцать, за отсутствием здоровых офицеров, отправились на выручку под командой старого унтера. Полковник Хлюпин просил начальство дать тенгинцам отдых, но получил ответ: «По теперешним обстоятельствам нельзя».
Многие товарищи после этого страшного похода умерли или превратились в инвалидов. Я висел между жизнью и смертью, и жизнь опять победила. Когда желтый, как лимон, я явился к командиру, он поздравил меня с переводом в резерв. В каждой роте у нас осталось по тридцать-сорок солдат, а в госпитале лежало больше восьмисот. Вот во что превратился славный Тенгинский полк за зиму 1840 года.
Но мы не напрасно потратили силы в Абине: в два часа ночи, в конце марта, на укрепление набросилось двенадцать тысяч шапсугов, и гарнизон выдержал штурм. Он имел благодаря нам провиант, дополнительные силы, исправные валы и… люди были избавлены от майора Аблова. Когда порок наказывают публично, возрастает вера в справедливость, а это сознание — великая сила!